Системный Кузнец XVI - Ярослав Мечников

ногти были короткими, на запястьях выступали старые ожоги от извести. Волосы, тёмные и густые, она стянула на затылке простой бечёвкой, несколько прядей прилипли ко лбу. Лицо оказалось молодым, однако усталость провела возле рта глубокие линии и сделала взгляд старше на десяток лет. В чертах ещё угадывалась красота девушки, выросшей среди виноградников Валь-Ардора: прямой нос, тёплая смуглая кожа, большие карие глаза. Заречье успело придать этой красоте жёсткость.

— Джулия! Джулия! — закричал Ульф, замахав обеими руками.

Женщина резко обернулась. Нож оказался выставлен перед собой, ребёнок проснулся и завозился в перевязи. Она быстро оглядела нас, задержалась на мне и шагнула к калитке с таким видом, будто собиралась защищать двор одна против всех.

— Кто таковы будете? — спросила она жёстко. — Заимодавцы опять? Ежели по мужниной бумаге, ступайте к Мозелю и там грызите его книги, здесь взять больше нечего. Чан унесёте — сами в нём и мокните.

— Переживать вам ни к чему, — ответил я, подняв пустые ладони. — Мы пришли по совсем другому делу.

— Здесь всякое дело одним кончается: сперва человек говорит мягко, потом глядит, что со двора вынести можно. Выкладывайте сразу, чего надобно, дитя разбудили, работа стоит.

Я посмотрел на Алекса. Тот отступил чуть в сторону и повёл бровью, предоставляя мне самому разбираться с обещанием, которое я дал у костра.

— Тонио приходится вам отцом?

Джулия замерла. Нож опустился на сантиметр, глаза на мгновение потеряли жёсткость, затем она собралась и прижала ребёнка плотнее.

— Ну, отец. Дальше что?

— Он подвозил нас через земли Вольных Городов до альдорийской границы. Хороший мужик, молчаливый, дорогу знает и чужую беду замечает раньше, чем человек попросит о помощи. Довёз быстро, выбрал безопасный путь, возле костра всегда сперва проверял коней и уже потом думал о себе. Перед расставанием рассказал о вас, сказал, что вы живёте за Моррой и давно перестали посылать письма. Я пообещал, что разыщу вас, когда доберусь до столицы.

Она слушала, глядя куда-то мимо моего плеча. Глаза блестели, хотя лицо сохраняло прежнее суровое выражение.

— Значит… — Джулия запнулась, перевела дыхание и повторила тише: — Значит, вы от него.

Я кивнул.

— Тонио хороший! — громко объявил Ульф. — Джулия тоже хорошая, потому что Тонио любит её и всё время ждёт.

Она окинула великана настороженным взглядом, дошла глазами до светящегося хвоста за воротом и ещё крепче сжала рукоять ножа. Потом выдохнула, убрала инструмент за пояс и отвязала верёвку на калитке.

— Проходите, раз от него. Негоже такие разговоры через ограду вести, вся улица услышит раньше меня.

Мы вошли. Вблизи запустение бросалось в глаза сильнее: под навесом стояла единственная лавка, стол собрали из досок разных пород, одна ножка опиралась на обломок кирпича. Джулия показала туда подбородком.

— Садитесь под кровлю. Воды с дороги принести или ещё чего?

— Воды хватит, благодарю.

Она скрылась в доме, ребёнок на её бедре окончательно проснулся и начал крутить головой. Мы подошли к столу. Алекс осмотрел чан, провёл пальцем по высохшей капле на краю, затем молча сел. Ульф устроился на конце лавки, дерево жалобно скрипнуло, и он сразу привстал, проверяя, выдержит ли она его вес. Я сел рядом.

Джулия вернулась с глиняным кувшином и тремя стаканами, поставила всё на стол и обошла его, придерживая малыша одной рукой. Я налил себе воды, взглядом спросил спутников. Алекс отрицательно качнул головой, Ульф закивал с такой жадностью, словно весь путь по Заречью шёл по пустыне. Я наполнил второй стакан, передал ему и выпил свой до половины. Вода пахла деревянной бочкой, имела слабый привкус железа и после смрада улицы показалась удивительно чистой.

Пых выбрался из-за ворота, уселся Ульфу на плечо и затрещал. Джулия бросила на него быстрый взгляд, потом прошла вокруг стола и села напротив нас. Алекс потянулся к карману, где носил платок с пропиткой от тяжёлых запахов. Я посмотрел на него и едва заметно качнул головой. Он сжал губы, убрал руку и принял страдание с достоинством лекаря, попавшего в рабочий двор.

— Значит, отец цел? — спросила Джулия прежним сухим голосом.

— Цел. На здоровье при нас не жаловался, с лошадьми управлялся сам. Переживает за вас сильно. Говорил, что вы уехали сюда с мужем, письма первые годы приходили часто, потом река закрылась и всё оборвалось.

Я оглядел двор. Джулия проследила за взглядом, челюсть у неё напряглась.

— Был муж, — сказала она после долгой паузы. — Весной его взяли по военной поре. Сначала на баржи грузить муку, потом обоз повели вниз по Аргенте, к Маркам. Обещали вернуть через две седмицы. Пятый месяц идёт. В списках убитых имени нет, среди вернувшихся тоже никто его не видел. Я хожу спрашивать, когда пускают через мост, а в Палате обозов отвечают, что бумаги потерялись при передаче между сотнями. Здесь от человека иногда одна строка остаётся, и ту умудряются потерять.

Она говорила ровно, глядя на ребёнка. Малыш ухватил край её передника и тянул в рот.

— Писать отцу я перестала с начала войны, — продолжила Джулия. — Письмо в Вольные Города нынче сперва идёт к дознавателю. Они читают каждую строку, спрашивают про родню, потом могут прийти во двор и решить, что ты передаёшь вести врагу. У отца дом возле дороги, его все знают. Моё письмо принесло бы ему больше хлопот, чем радости, если бы дошло. Вот я и молчала. Пусть лучше думает, будто дочь забыла, чем однажды увидит у ворот людей с обыском.

— Понять такое можно, — сказал я. — Тонио прожил достаточно, чтобы самому догадаться о причинах. Он тревожится, конечно, потому и попросил меня найти вас.

Она кивнула и отвела взгляд к пустым рамам. Нос едва слышно шмыгнул, слёз пока не было.

— Сказал он чего? Передать просил?

— Просил. Сказал, что жив и здоров, кони у него целы, дом стоит, как стоял. Велел самому поглядеть на вас и запомнить хорошенько, чтобы при случае рассказать ему, как вы выглядите. Потом сказал главное. — Я сделал паузу, вспоминая огонь возле границы и лицо возчика. — «Мне ведь много не надо. Мне надо знать, что она есть».

Джулия сидела неподвижно. Пальцы, придерживавшие ребёнка, медленно сжались на ткани. Она смотрела в пустоту над моим плечом и дышала всё мельче, словно вся сила, помогавшая ей стоять у чана каждый день, теперь уходила на то, чтобы удержать лицо. Губы