Полостан - Нил Стивенсон

плоской крыше остались лужи. Сейчас вечернее солнце пробилось из-за туч и заливало янтарным светом монумент Вашингтону в нескольких кварталах к северо-западу, подчеркивая границу примерно на трети высоты, где работы остановились на время войны Севера и Юга. Город был тих. Конгресс ушел на летние каникулы, не выделив ветеранам их бонусов. Внизу изредка шуршали по мелким лужам шины автомобилей. Вечерок выдался довольно приятный. Следующий день обещал быть удушливо-жарким.

– У всех у нас есть что сказать полезного, – настаивала Дон. – Хорошо бы мои сведения принимали всерьез.

– Уровень подробностей в твоем отчете впечатляет, – сказал папа.

– Спасибо.

– Скептик полюбопытствовал бы, отчего тебе позволили увидеть так много.

Эти слова ошарашили ее как ничто другое со дня их отъезда из Чикаго. Минуту она молчала, обдумывая, как эпизод в Форт-Майере может быть превратно понят… и даже непременно будет превратно понят особым типом параноидального византийски-большевистского ума. Такого, как у ее отца.

И она поняла, что этого никакими силами не исправить. Потому что все произошло по череде случайностей. Ида узнала ее шляпку. Ирен получила клюшкой в физиономию. Асквит упал с лошади. А Паттон – очень странный человек. Не просто очень странный, но именно такого рода, какой коммунистам труднее всего понять. Или хотя бы принять всерьез.

Она пересказала им кое-что из своего разговора с Паттоном. Не дикие слова про реинкарнацию и воителей. Только то, что объясняло, отчего ее взяли на экскурсию.

– Это было подстроено, – сказал папа. – Паттон знает, кто ты. Откуда ты. Среди нас есть шпион.

Беда была в том, что она выпустила дикие слова, а без них история утеряла правдоподобность. В каком-то смысле это не папина вина, что он не поверил.

– Все, сказанное тебе Паттоном, – тактика, чтобы затащить тебя к гаражу и показать их жестянки и чтобы ты вернулась и напугала нас до потери сознания. Сломить наш дух, подавить пролетарскую революцию до того, как она началась.

Дон знала, что он скажет дальше: что казаки и Дикая дивизия отказались стрелять по рабочим в Петрограде.

– Твой приятель Билли, те солдаты с «томпсонами» на подножках бронированных автомобилей – они не так уж отличаются от казаков. Вообрази, каким подспорьем нам станут бронированные автомобили, когда шоферы наконец поймут, что для них лучше!

Дон сдалась. И папа, как Паттон, счел ее молчание знаком согласия. Но нет. Она знала, что папа неправ. Дело было даже не в том, что он считал ее малолетней дурочкой. Это обижало. Но она к такому привыкла. Выслушивать нравоучительные наставления – часть детства, которую она с радостью оставила бы позади. Суть заключалась в том, чего папа никогда не узнает и понять не сможет: то, что сказал Паттон, придало ее жизни смысл и указало цель, в которой она нуждалась, даже не сознавая, что ей чего-то недостает. Согласиться, что Паттон всего лишь водил ее за нос, значило отбросить новообретенное достоинство и цель. С утратой бального платья Дон могла смириться, а с таким – нет.

Папа смотрел на нее, пытаясь понять, дошли ли его слова. Они дошли, но не так, как он хотел. Он выглядел жалким, уязвимым, и Дон подумала, что тут примешивается и ревность – не к Билли как ухажеру, а к Паттону как отцу. Быть может, папа чувствовал или даже знал, что он ей вовсе не отец. Дон улыбнулась, бережно обняла его за шею и поцеловала в щеку.

По-видимому, его это успокоило.

– А теперь, – сказал он, – насчет поставки из Чикаго.

У революционно настроенных интеллектуалов-коммунистов, как у всех остальных людей, есть сильные и слабые стороны. Определенно вторые проявились во всей красе при решении задачи, как перевезти партию «томпсонов» на расстояние четыре мили по прямой с Потомакской грузовой станции в сквот РЛБВ на юго-западе Вашингтона между Смитсоновским музеем и Приливным бассейном. Автоматы ехали из Чикаго в тюке с «пожертвованной» одеждой на паллете четыре на четыре фута. Симпатизирующие Бонусной армии работники станции должны были присмотреть за грузом, пока за ним не явится какая-нибудь Салли. До сих пор все было совершенно обыденно – оттого-то они и выбрали этот способ. Пожертвования привозили все время.

Обратной стороной обыденности, однако, была опасная вероятность, что их груз спутают с другими такими же. Одежду, еду и прочее доставляли на Потомакскую грузовую станцию каждый день. Добровольные помощники БЭКа забирали это всё в зависимости от того, когда удавалось выхлопотать грузовики, и везли через реку в лагерь Маркс, где выгружали на импровизированном складе.

Как только Дон получила из Чикаго извещение, что груз едет, ее начал преследовать кошмар: что будет, если железнодорожные рабочие по доброте душевной забросят палету в ближайшую машину, идущую в лагерь Маркс. Поскольку груз состоит якобы из благотворительной одежды, он окажется в шатре Армии спасения, где Салли вскроют тюк и начнут разбирать вещи. Это было бы довольно плохо, живи Дон и ее товарищи в лагере Маркс, но их ведь оттуда выгнали.

Первым делом требовалось достать грузовик. И приехать на Потомакскую станцию по возможности сразу после того, как тюк окажется на месте. Тут, по крайней мере, была их сильная сторона: каждый железнодорожный узел Америки кишел людьми из кочевого племени, знающего о расписании поездов столько же, сколь асквиты и паттоны сего мира о лошадях. Из коммунистической наличности пообещали небольшую награду, так что о прибытии поезда и о месте стоянки конкретного вагона им должны были сообщить в течение часа.

Раздобыть грузовик, по всему, труда не составляло. Немой Эл вышел на безработного водителя из Балтимора – тот обещал приехать по первому зову и выполнить поручение в качестве взноса в общее дело. Им предстояло заплатить только за бензин. Дон поедет с ним в кабине. Она уже забирала благотворительные грузы, ее узнают и не удивятся, что она приехала за тюком пожертвованной одежды. Многое все равно могло пойти не так, но ничего лучше они в этих условиях придумать не сумели.

В ожидании прибытия поезда Дон отправилась по магазинам. Она сбежала из лагеря Маркс в разорванном платье. Кроме того, требовалось купить одежду для шести человек, оказавшихся в сквоте полуголыми и окровавленными. Папа положил сколько-то денег в банк, но не мог пойти за ними в нынешнем виде. Так что снова предстояло карабкаться.

У Джона Пейса деньги были, но ему требовалось решить, допустимы ли подобные траты, когда у него на руках пара тысяч голодных коммунистов. Именно о таких вопросах коммунисты любили спорить на своих восьмичасовых собраниях. Споры обычно заходили в тупик, и какой-нибудь напористый