Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

К полуночи метель над Невой разгулялась в полную силу, завывая в печных трубах и швыряя пригоршни жесткой ледяной крупы в высокие зеркальные окна особняка на Миллионной.

В доме стояла та особенная, притихшая тишина, какая обычно воцаряется в крепости за час до неизбежной капитуляции гарнизона. Дворовые мужики и лакеи ходили на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, а старый швейцар у парадных дверей крестился на каждый шорох, поминая вполголоса всех святых мучеников. Весть о том, что старый князь Натан Всеволодович заперся в кабинете и подписал отречение от заводов, а молодого барина Захара признали полновластным распорядителем казны, успела облететь все подвалы и девичьи светлицы.

Захар неспешно поднялся по парадной лестнице, сбрасывая на руки подскочившему слуге тяжелую шинель на бобровой подкладке. Зачарованный сюртук хранил сухое, мягкое тепло, прогоняя промозглую сырость петербургской ночи, а в жилах после удачной сделки с голландцами приятно и мерно гудела свежая мана.

Княжич намеревался пройти в бильярдную, выпить рюмку рябиновки на коньяке и изучить вечернюю почту, но стоило ему миновать анфиладу малой картинной галереи, как из темноты бокового коридора дохнуло тяжелым, сивушным смрадом перегара и запахом дешевого армейского йода.

— А-а, явился, сучий потрох… благодетель наш ладожский… — раздался хриплый, налитый ядом голос.

Из полумрака, тяжело опираясь плечом о дубовую резную раму фамильного портрета, вывалился Мстислав.

Зрелище старший отпрыск дома Ингрийских представлял собой прежалостное. Переносицу бывшего первого щеголя полка пересекала грубая холщовая повязка, сквозь которую сочилась бурая сукровица, под обоими глазами налились чудовищные иссиня-черные фонари, делавшие его похожим на побитого ярмарочного фигляра. Офицерский мундир висел нараспашку, без единой серебряной пуговицы — их еще утром срезал лекарь, вправляя вывихнутое плечо, — а в здоровой левой руке гвардеец сжимал ополовиненную бутыль дешевого ординарного коньяка.

Мстислав едва держался на ногах. Поврежденное колено подворачивалось, и при каждом шаге конногвардеец скрипел зубами от боли, но в затуманенных алкоголем и злобой глазах полыхала слепая, безумная ярость загнанного в угол зверя.

— Ты думал, всё, щенок? — Мстислав сделал нетвердый шаг вперед, брызгая слюной сквозь разбитые в кровь губы. — Думал, папашу-маразматика бумажками застращал, на колени поставил, так теперь тебе весь Петербург под ноги ляжет?! Да я твою душу наизнанку выверну, выродок приказной! Ты у меня кровью харкать будешь, пока все рудники обратно не перепишешь, блядское отродье!

Захар даже не замедлил шага. Трость черного дерева мерно постукивала по наборному паркету, отмеряя дистанцию. На бледном породистом лице княжича не дрогнул ни один мускул; он окинул шатающегося брата тем ленивым, брезгливым взором, каким хозяин псарни оглядывает бешеного кобеля перед тем, как отдать команду пристрелить его на заднем дворе.

— Тебе лекарь велел в постели лежать и лед к затылку прикладывать, братец, — негромко проронил Захар. — А ты вместо этого лакаешь спирт впотьмах и пачкаешь родовой паркет своими кровавыми соплями. Иди проспись, Мстислав. Твой лай сегодня звучит слишком жалко даже для конюшни.

Слова полоснули гвардейца больнее кавалерийской сабли. Осознание того, что его, грозу столичных бретеров и надежду фамилии, больше не боятся и даже не считают за человека, сорвало последние остатки офицерского рассудка.

Мстислав с диким матерным рыком размахнулся и швырнул тяжелую хрустальную бутыль прямо в голову брату. Стекло со свистом рассекло воздух, но Захар даже не моргнул: за пол-аршина до его лица воздух сгустился в прозрачную ледяную линзу, бутылка с глухим треском отскочила от невидимого щита и разлетелась на тысячи сверкающих осколков, залив стену вонючей коричневой жижей.

— Не уйдешь, падла! — взвизгнул старший брат, срывая с шеи скомканный батистовый платок и швыряя его под ноги Захару. — Завтра в шесть утра на Волковом поле! До смерти! Слышишь ты, трус чахоточный?! На пистолетах в пять шагов через платок, без секундантов и без дурацкого благородства! Я лично тебе башку прострелю и в канаву выброшу, чтобы дворовые свиньи твои потроха сожрали!

Захар остановился.

Он медленно повернул голову, разглядывая упавший на ковер платок, а затем перевел взгляд на Мстислава. В янтарных зрачках юноши больше не было светской скуки. Из глубины глазниц на ошалевшего от злобы офицера дохнуло таким черным, древним, могильным холодом, что хмель из головы гвардейца выветрился в одну секунду, сменившись липким первобытным ужасом.

— Дуэль? — переспросил Захар. Голос его звучал тихо, почти шепотом, но в тишине галереи этот шепот раздавался громоподобным эхом, заставляя хрусталь в люстрах мелко звенеть. — Ты всерьез полагаешь, кусок полкового мяса, будто благородный князь преисподней станет марать порох ради такого червя, как ты? Дворянские правила писаны для людей, Мстислав. А с бешеными псами разбираются совсем иначе.

Захар не стал делать выпад. Он просто шевельнул пальцами правой руки.

Тяжелая гравитационная волна, спрессованная чистой демонической волей, обрушилась на плечи Мстислава с мощью сорвавшегося крепостного колокола.

Офицер охнул, его колени подломились сами собой, и он с чудовищным грохотом рухнул на колени прямо на битое стекло и разлитый коньяк. Осколки впились в ткань панталон, разрезая кожу, но встать Мстислав не мог: невидимая ладонь чудовищной силы давила на его шею и плечи, расплющивая тело по полу и выжимая воздух из легких.

Захар подошел вплотную. Подошва начищенного сапога опустилась на здоровую правую кисть гвардейца, прижав пальцы к паркету.

— Ты смел поминать мою мать? — вкрадчиво поинтересовался княжич, слегка увеличивая нажим.

Раздался сухой, отвратительный хруст ломающихся фаланг.

Мстислав зашелся в беззвучном вопле, запрокидывая голову назад и хватая ртом воздух, но голосовые связки свело параличом — адский морок Захара надежно запер крик в его собственной гортани, заставляя захлебываться болью в абсолютной тишине. Из глаз старшего брата брызнули слезы, лицо побагровело, жилы на шее вздулись толстыми канатами.

— Ты думал, что золотые эполеты дают тебе право решать, кому жить, а кому гнить на нарах? — Захар наклонился ниже, и Мстислав почувствовал, как от дыхания брата исходит сухой жар горящей серы, от которого пересыхает во рту. — Ты пустое место, Мстислав. Досадная ошибка сенаторского семени. Ты промотал три состояния, ни разу в жизни не заработав даже медного пятака собственным умом. Ты трус, способный избивать только умирающих юношей и дворовых девок.

Княжич убрал ногу с изувеченной руки брата, ухватил его за воротник расстегнутого мундира и одним слитным, нечеловечески мощным рывком вздернул стокилограммового верзилу на ноги, припечатав лопатками к холодной мраморной пилястре.

Мстислав повис, беспомощно суча ногами в воздухе. Его пальцы тщетно пытались разжать хватку тонкой руки Захара, затянутой в лайковую перчатку, но эта рука держала его как стальной капкан.

— Смотри на меня, —