Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

Лидия прижалась щекой к его груди, слушая мерный, глухой стук его сердца, и мгновенно провалилась в глубокий, безмятежный сон, окончательно признав над собой безраздельную власть князя преисподней.

Глава 9

Утреннее солнце, холодное и яркое, заливало малую столовую косыми золотистыми лучами, заставляя хрустальные граненые графины на дубовом буфете вспыхивать радужными искрами.

Лидию Вяземскую еще в предутренних сумерках благополучно доставили к тихому флигелю ее особняка на глухих санях с опущенным верхом. Девушка сладко спала на собольих шкурах, убаюканная каплей сонного заклятия, так что столичный свет даже не заподозрил ночного штурма княжеских покоев. Сам же Захар, смыв остатки бурной ночи ледяной водой из серебряного рукомойника, чувствовал себя превосходно: демоническая суть звенела натянутой струной, а тело мальчишки окончательно привыкло к непрерывному току инфернальной мощи.

На круглом столике красного дерева стояла зажженная спиртовка, над которой в пузатой медной джезве томился густой, смоляной варварский напиток.

По комнате плыл крепкий, терпкий дух обжаренных зерен с берегов Красного моря, щедро сдобренный кардамоном и мускатом. Рядом темнела граненая бутыль ямайского рома, чья пряная тростниковая сладость пробивалась сквозь кофейную горечь при малейшем колебании воздуха.

Двери неслышно отворились, пропуская Платона Савельевича.

Помолодевший барон фон Ольденборг выглядел так, будто сошел с парадного портрета кисти Брюллова. Темно-синий суконный сюртук сидел на широких плечах без единой морщинки, серебристая шевелюра отливала благородным металлом, а в петлице скромно, но веско поблескивал платиновый вензель Сенатского присутствия. Под мышкой аудитор держал пачку свежих газет, от которых еще явственно пахло сырой типографской краской, керосином и свежим рыбьим клеем.

— С добрым утром, ваше сиятельство, — барон сдержанно склонил голову, аккуратно опускаясь в кресло напротив. — Смотрю, ночь у вас выдалась плодотворной, а утренний моцион принес покой семейству Вяземских. Старый князь в Английском клубе с семи утра хвастается, как его Лидочка благонравно молилась у заутрени.

— Молитва — дело душевное, Платон, особенно когда колени еще ноют от усердия, — усмехнулся Захар, ловко подхватывая джезву шелковой прихваткой.

Он плеснул черную пенящуюся струю в две крошечные фарфоровые чашечки, а затем щедрой рукой плеснул в каждую добрую ложку темного ямайского рома. Напиток вспыхнул крошечным синеватым огоньком, отдавая воздуху пьянящий дух жженого сахара.

— Пробуй, аудитор. В преисподней за такой настой грешники отдавали последние крупицы благодати, а здешние монахи почитают его за бесовское зелье. Что пишут столичные брехуны?

Платон с видимым наслаждением пригубил горячее варево, прикрыл глаза, шумно выдохнул сквозь подстриженные усы и развернул верхний лист «Санкт-Петербургских ведомостей»:

— Столица, батюшка, сходит с ума по техническим курьезам. Канцелярия министерства двора захлебывается в прошениях на привилегии. Нынче каждый второй недоучившийся студент из Технологического института мнит себя вторым Архимедом, если сумел припаять медную трубку к глиняному горшку с эфиром.

— И что на сей раз родила сумрачная инженерная мысль империи? — Захар с хрустом надломил миндальный сухарик.

— Да вот, извольте полюбоваться, — стряпчий перелистнул полосу, постучав ногтем по гравюре на третьей странице. — Господин надворный советник Яблочков представил в Вольное экономическое общество «самокипящий дорожный самовар на кристаллах пирофилита». Заливаешь ведро воды, щелкаешь латунным тумблером — и через две минуты кипяток свистит, хоть чай заваривай, хоть портвейн грей прямо на почтовой станции. Беда лишь в том, что на третьем испытании у господина советника сорвало медный крантик, и струей пара в три атмосферы начисто сбрило бакенбарды заседателю казенной палаты. Дело замяли, но самовары запретили к продаже до особого распоряжения полиции.

— Дикари, — лениво хмыкнул княжич. — Пытаются обуздать стихийную искру механической заслонкой. Это все равно что запирать степного тигра в плетеной корзине для белья. Дальше что?

— А вот вещица почище, — Платон перевернул страницу «Голоса». — Оптический салон купца первой гильдии Смирнова предлагает столичной знати «хрустальный дагерротип с улавливанием душевного флюида». Прибор размером с платяной шкаф. Сажаешь барышню в кресло, закрепляешь голову чугунным фиксатором, маг третьей руки бьет в серебряную пластину разрядом молнии — и на стекле проявляется не просто физиономия, а контур ауры в красках! Госпожи фрейлины в очередь выстроились на месяц вперед. Правда, у двух княгинь после вспышки накладные шиньоны обуглились, а у генерала фон Шварца от электричества вставная челюсть замкнула прямо во рту, еле отодрали.

Захар негромко рассмеялся, выпуская колечко сизого дыма от зажженной пахитоски.

Вся эта возня смертных напоминала ему детские забавы чертят в прихожей адского арсенала: хватали раскаленные гвозди голыми руками, обжигались, визжали, но упорно лезли к наковальне. Впрочем, среди этого ярмарочного балагана порой проскальзывали искры истинного гения, способного перевернуть товарные потоки целых континентов.

— А что там на развороте «Северной пчелы»? — княжич указал кончиком пальца на жирный типографский шрифт, сопровождаемый подробным чертежом какого-то диковинного четырехколесного чудовища с массивным котлом вместо запятков. — Заголовок уж больно крикливый. «Конец лошадиному веку»?

Платон посерьезнел. Он отложил чашку, аккуратно расправил газетный лист обеими руками и придвинул его ближе к Захару.

— А вот это, ваше сиятельство, штука нешуточная. Вчера на Марсовом поле при огромном стечении публики господин штабс-капитан путейского ведомства барон фон Дризен самолично вывел на плац первый в мире «самодвижущийся экипаж на эфирно-кинетической тяге». Без лошадей. Без дымовой трубы. Четыре железных колеса в каучуковых бандажах, тяжелая дубовая рама, а под сиденьем кучера — чугунный автоклав с тремя концентрическими руническими кругами и накопителем маны из горного хрусталя.

— И как эта колымага передвигается? — Захар склонился над чертежом, моментально вчитываясь в схему распределения магических потоков своим наметанным взором верховного архивариуса.

— Да в том-то и штука, что резво побежала! — в голосе Платона прорезался неподдельный азарт старого бюрократа, почуявшего запах миллионных концессий. — В цилиндрах создается импульс кинетического сжатия. Эфир толкает поршни, кривошипы крутят заднюю ось, а рулевой рычаг поворачивает передние колеса. Дризен промчал три круга вокруг памятника Суворову со скоростью двадцать верст в час! Дворяне рты разинули, извозчики на набережной чуть бунт не подняли от страха за свои промыслы, а государь, наблюдавший из окна Мраморного дворца, изволил пожаловать изобретателю орден Святой Анны третьей степени и пятьдесят тысяч рублей на устройство мастерских!

Захар медленно провел пальцем по чертежу двигателя.

В глазах демона техническая схема ожила: он видел грубую работу местных артефакторов. Идея лежала на поверхности, но реализация хромала на обе ноги. Эфирный поток подавался прямотоком, без демпферного контура; кристаллы-накопители под такой нагрузкой неизбежно должны были накапливать внутреннее температурное напряжение, превращаясь через пару сотен верст в обычную бомбу замедленного действия.

— Лошадей они захотели заменить… — протянул княжич с ледяной, хищной усмешкой. — Ты представляешь, Платон,