Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

через венские и гамбургские филиалы германских страховых обществ! — Захар звонко чокнулся своим бокалом о бокал онемевшего от восторга аудитора. — Мы не просто не вернем им ни копейки. Мы предъявим германским банкирам иск на двадцать миллионов рублей за уничтожение уникального имперского предприятия! Вся Россия, от купца до последнего ямщика, будет кипеть патриотической яростью. Английская пресса потребует блокады прусских портов, голландцы арестуют германские суда в колониях, а мы с тобой… мы с тобой останемся с двенадцатью миллионами чистого золота на счетах и репутацией спасителей монархии.

Платон Савельевич залпом осушил коньяк, вытер усы тыльной стороной помолодевшей ладони и низко, почтительно склонил голову перед сидящим перед ним демоном:

— Ваше сиятельство… Я тридцать лет считал себя пройдохой, но рядом с вами я чувствую себя сопливым гимназистом, укравшим яблоко из архиерейского сада. Когда начинаем готовить бутафорию?

— Завтра на рассвете, — Захар небрежно откинулся на спинку кресла, выпуская струйку ароматного сизого дыма к золоченым карнизам потолка. — Возьми Ерофея и сотню надежных землекопов из дальних тверских деревень. Пусть огородят болото на десять верст вокруг глухим частоколом и никого не подпускают под предлогом государственной тайны. А я займусь материализацией шахтных корпусов и подготовкой прусских вещдоков. Пора показать этой империи, как на самом деле делаются дела в высших сферах.

В полумраке закрытого книжного салона госпожи Мейер на Большой Морской пахло свежим сафьяном переплетов, сухой лавандовой пылью, ванильным трубочным табаком и той особой, накрахмаленной тишиной, в которой великосветские сплетни звучат вдвое пикантнее.

Сюда не пускали праздных зевак с улицы. За тяжелыми дубовыми стеллажами, уставленными фолиантами на четырех европейских языках, столичные барышни под предлогом изучения новейших сочинений господина Тургенева назначали тайные рандеву кавалергардам, а старые сенаторы дремали в глубоких креслах за чтением дипломатических ведомостей.

Верочка Суходольская пряталась в самом дальнем тупике отдела немецкой романтической поэзии. На генеральской дочке было строгое дневное платье из темно-вишневой шерсти с глухим кружевным воротничком под самое горло, но по тому, как нервно ее тонкие пальчики теребили закладку томика Шиллера, становилось ясно: немецкие баллады занимали ее мысли меньше всего на свете.

Едва за поворотом анфилады послышался негромкий стук сапог с серебряными подковками, девушка вздрогнула и выронила книгу на наборный паркет.

Захар подхватил упавший том на лету, не дав ему коснуться пола, и с легким полупоклоном протянул девушке. На княжиче красовался темно-серый шерстяной редингот английского кроя, сидевший безупречно, а в углах тонких губ играла та самая ленивая, плутоватая усмешка, от которой у генеральской дочки перехватывало дыхание еще с памятного вечера в отцовском особняке.

— Шиллер, Вера Валериевна? — вкрадчиво поинтересовался княжич, склонив голову набок. — «Коварство и любовь»? Какое поразительное совпадение вкусов для барышни, сбежавшей с благочестивого классного часа ради пыльной лавки.

— Вы безбожно опоздали, Захар Натанович, — сердитым, прерывающимся шепотом бросила Верочка, пятясь спиной к тяжелым полкам и чувствуя, как предательский румянец заливает шею и мочки ушей. — Я сижу здесь среди этих пыльных мертвецов целых полчаса! Маменька думает, что я выбираю хрестоматию для младшей кузины, а ежели сюда заглянет кто-то из полковых знакомых папеньки? Вы совершенно не думаете о моей репутации!

— Репутация, прелесть моя, подобна персидскому фарфору: бережешь ее годами, сдуваешь пылинки, а в итоге разбиваешь о край кухонного стола из чистого любопытства, — Захар сделал шаг вперед, плавно сокращая расстояние между ними до кончиков ресниц.

От него пахло морозным ветром, горьким миндалем и той первозданной, гипнотической силой, против которой девичий рассудок был бессилен. Его ладонь легла на полку прямо над ее плечом, отрезая путь к бегству.

— Признайтесь, Верочка, вы ведь пришли сюда вовсе не за стихами. Ваши зрачки расширены, дыхание сбилось, а под этим лицемерным шерстяным воротничком сердце колотится так, будто вы собираетесь украсть государственную казну.

— Вы невыносимый нахал… — выдохнула девушка, но глаза ее вспыхнули шальным, голодным огнем. — Уберите руку, здесь могут войти…

Вместо ответа княжич мягко перехватил ее за тонкое запястье и, прижав палец к губам, увлек за собой в узкий коридор, где за неприметной белой дверью с медной табличкой скрывалась уединенная дамская уборная салона.

Щелчок латунной задвижки прозвучал как выстрел, отсекающий благопристойный Петербург от мира запретных страстей.

В тесной комнате, отделанной белоснежным делфтским кафелем и залитой мягким светом масляного бра, пахло миндальным мылом, розовой водой и холодной медью рукомойника.

Едва задвижка встала на место, Захар прижал Верочку спиной к гладким прохладным изразцам стены и накрыл ее губы долгим, требовательным поцелуем. Генеральская дочка всхлипнула, попыталась слабо упереться ладошками в твердые лацканы его сюртука, но уже через секунду пальцы ее судорожно вцепились в темное сукно. Она ответила на поцелуй с той отчаянной, жадной неистовостью, которую столь долго давила в строгих институтах: покусывала его губы, ловила горячее дыхание и тихо стонала в полумраке, теряя опору под ногами.

Ладони Захара не знали робости. Скользнув по ее талии, сильные пальцы распустили тугие крючки лифа на спине, и глухое шерстяное платье распахнулось, обнажая тончайший батист сорочки и вздымающуюся девичью грудь. Княжич опустился на колени прямо перед ней, не прерывая ласк.

Шорох поднимаемых шелковых нижних юбок заглушался шумом капель воды, мерно падающих из медного крана.

Его губы обжигали ее шею, ключицы, спускаясь ниже, к ложбинке между вздрагивающими холмиками, пока горячие ладони гладили гладкую, шелковистую кожу ее бедер чуть выше кружевных подвязок. Верочка закусила собственный кулачок до крови, запрокидывая голову назад и упираясь затылком в кафель. Ее тело вибрировало натянутой струной; постыдное, запретное наслаждение разливалось по животу тягучим расплавленным медом, лишая последних крох стыда.

— Захар… господи… не здесь… пожалуйста… — бессвязно шептала она, дрожа от близости черты, за которой девичья невинность обращается в прах. Ее бедра судорожно сжимались и вновь подавались навстречу его дерзким пальцам, жаждущим окончательного падения. — Кто-нибудь постучит… я умру от позора…

Княжич коснулся губами края ее тонкого кружевного белья, чувствуя, как девичья плоть пылает под его дыханием, натягиваясь до предела. Демоническое естество требовало сорвать препону одним движением, разорвать тонкую грань прямо на кафельном полу среди шороха юбок, но Закария был слишком изощренным искусителем, чтобы срывать плод недозрелым.

Вкус отложенного падения, сладость едва сдержанного греха давали эфир куда более тонкий и пьянящий. Он нарочно остановился у самого порога, заставляя девушку балансировать на краю бездны: его пальцы дразнили ее, скользя по влажной, трепещущей коже, доводя Верочку до слез и мелких, сладостных судорог, но не делая последнего шага.

Девушка забилась в его руках, шумно, сдавленно простонав в воротник его сюртука, когда первая острая волна разрядки накрыла ее тело, оставив