Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

Глаза Захара распахнулись во всю ширь, и Мстислав заглянул в саму преисподнюю.

Перед его мысленным взором пронеслись бесконечные равнины черного базальта, реки кипящего свинца и миллионы грешных душ, насаженных на раскаленные пики, среди которых он отчетливо увидел самого себя — разорванного на куски, лишенного кожи, вечно вопящего в бездонной пустоте под насмешливым взглядом того самого существа, которое сейчас держало его за горло в петербургском особняке.

Рассудок гвардейца надломился. Гордость, спесь, родовая честь — всё это рассыпалось в прах перед лицом абсолютного потустороннего кошмара.

Штаны Мстислава мгновенно потемнели от позорной горячей влаги, по ногам потекло, источая едкий запах мочи, а по щекам офицера покатились крупные, безудержные слезы животного, бабьего ужаса.

— Не надо… — с трудом разжимая онемевшие губы, прохрипел старший брат, мелко трясясь всем телом. — Пощади… Захарушка… братик… не убивай…

— Братик? — Захар презрительно скривил губы и с размаху влепил офицеру звонкую, унизительную пощечину наотмашь. Звук удара хлестнул по галерее как пистолетный выстрел. — Теперь я тебе братик, шваль полковая?

Княжич разжал пальцы. Мстислав мешком повалился на пол, поджимая сломанную руку к животу и скуля от унижения и боли.

Захар вынул из кармана шелковый платок, демонстративно обтер пальцы от пыли и бросил испачканный батист прямо на мокрую от мочи грудь поверженного наследника:

— А теперь слушай мой приказ, собака. Вставай на четвереньки.

Мстислав, всхлипывая и размазывая кровавую юшку по разбитому подбородку, покорно, не смея поднять глаз, встал на карачки, опираясь на локоть здоровой руки и волоча сломанную ногу.

— Ползи, — Захар легонько пнул его носком сапога под зад, направляя в сторону лестницы. — Ползи наверх, на третий этаж, прямо в кабинет к нашему дражайшему родителю.

Гвардеец, скуля и оставляя за собой мокрый темный след на фамильном паркете, пополз по коридору, цепляясь здоровыми пальцами за ковры.

Захар неторопливо шел следом, мерно постукивая тростью и комментируя каждый метр этого позорного шествия:

— Живее перебирай мослами, братец! На плацу ты куда бодрее шпорами звенел перед девками! Ползи и передай сенатору слово в слово: ежели его любимый сынок еще хоть раз откроет свою вонючую пасть в мою сторону или попадется мне на глаза в черте столицы — я не стану ломать ему пальцы. Я сожгу его душу прямо в его бренном теле, а пепел скормлю полковым кобылам.

Мстислав, всхлипывая и хрипя от невыносимой боли в раздробленной кисти, метр за метром преодолевал ступени парадной лестницы, подметая мрамор полами разорванного чекменя.

На площадке второго этажа испуганно жались к стенам дворецкий и двое лакеев. Увидев блестящего гвардейского офицера, ползущего на брюхе в собственных нечистотах и умоляющего о пощаде, слуги в благоговейном ужасе опускали головы, боясь даже вздохнуть.

Наконец, Мстислав доскребся до массивных дубовых дверей сенаторского кабинета и ткнулся лбом в нижнюю филенку, пуская кровавые слюни.

— Открывай, — скомандовал Захар, стоя позади на три ступени ниже.

Двери распахнулись изнутри. На пороге возник сенатор Натан Всеволодович в расстегнутом домашнем шлафроке, со свечой в руке. Старик окинул взглядом ползущее у его ног окровавленное, мокрое чучело, в котором с трудом угадывался блестящий капитан Конного полка, и поднял побелевшие от ужаса глаза на младшего сына.

— Захар… что это значит?.. — севшим, дрожащим голосом выдохнул старый князь.

— Принимайте посылку, батюшка, — с ослепительной, ледяной улыбкой произнес княжич, крутанув трость в пальцах. — Ваш старший орел изволил объесться белены и требовал сатисфакции. Я избавил его от необходимости вставать к шести утра на мороз. Упакуйте этот мусор в закрытые дроги и отправьте в Олонецкую глушь первым же утренним обозом. Ежели к полудню его дух все еще будет присутствовать в этом доме — я аннулирую соглашение о вашем пожизненном пенсионе и выброшу вас обоих на улицу голыми.

Сенатор судорожно сглотнул, прижав руку к ноющему сердцу, и молча, не смея возразить ни единого слова, отступил назад, давая изувеченному сыну вползти в комнату.

Двери кабинета захлопнулись с глухим, похоронным стуком.

Захар поправил манжеты сорочки, повернулся к остолбеневшему дворецкому и спокойным, будничным тоном распорядился:

— Карл, вели дворовым вымыть лестницу щелоком с лавандовым мылом. Не люблю, когда в доме пахнет чужим страхом и солдатским потом. И подайте мне в малую гостиную крепкого черного кофе. Ночь выдалась на редкость хлопотной, а завтра нас ждут великие дела на Санкт-Петербургской бирже.

Запах свежесваренного турецкого кофе, сдобренного кардамоном и каплей ямайского рома, приятно разбавлял застоявшийся дух старого дубового кабинета на втором этаже.

После семейных баталий и позорного изгнания старшего брата дворец наконец погрузился в тревожную, чуткую дремоту. Слуги боялись даже шевельнуться в людских комнатах, сенатор отпаивался ландышевыми каплями за запертыми дверями опочивальни, а в малой угловой гостиной, выходившей балконом в заснеженный сад, горело лишь несколько тонких восковых свечей.

Захар сидел у пылающего камина в расстегнутом бархатном жилете, не спеша потягивая черное варево из тонкой мейсенской чашки и перелистывая свежие сводки биржевых маклеров. Часы на бронзовой каминной полке неслышно отсчитали половину третьего пополуночи, когда тяжелая балконная рама едва заметно вздрогнула.

Звук был тоньше мышиного скрежета, однако слух древнего владыки бездны уловил малейшее колебание эфира.

Застекленная дверь, выходящая на открытую террасу над вековым садом, бесшумно отворилась. Ледяной балтийский сквозняк всколыхнул тяжелые парчовые портьеры, бросив на персидский ковер пригоршню сухих колючих снежинок, и в комнату, точно сотканная из ночной тьмы тень, скользнула гибкая фигура.

Незваная гостья двигалась с кошачьей, почти невероятной для столичной барышни сноровкой. Черный бархатный плащ с глубоким капюшоном надежно укрывал ее силуэт, мягкие сапожки из тончайшей замши не издавали ни единого шороха по паркету, а в руке темнела тонкая стальная отмычка, которой девица ловко вскрыла сложный английский шпингалет. Она проскользнула вдоль книжных шкафов, затаив дыхание и выжидая, пока хозяин дома шевельнется.

Захар даже не повернул головы, продолжая рассматривать котировки ладожских облигаций.

— Лидочка, карабкаться по чугунной решетке зимнего сада на второй этаж в трехградусный мороз ради чашки кофе — это похвальное рвение, но совершенно излишнее для княжны с пятисотлетней родословной, — негромко произнес княжич, отпивая глоток. — Вы бы хоть перчатки надели, прелесть моя. Ваши точеные пальчики наверняка окоченели, пока вы ковырялись в моем замке.

Тень за портьерой замерла, а затем из-под капюшона донеслось прерывистое, сердитое фырканье.

— Дьявол… Вы не человек, Ингрийский, вы истинный бес, — послышался знакомый звонкий голос, в котором звенела гремучая смесь обиды, шальной отваги и возбуждения.

Тонкие руки сбросили капюшон, и тяжелый соболий плащ соскользнул на ковер мягкой волной.

Захар обернулся и с нескрываемым, ленивым эстетическим удовольствием окинул ночную гостью долгим взглядом.

Лидия