Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

«Вот ведь как, – подумала она, – ни Николя, ни Ники совсем к Коле не подходят. И не потому, что он из простых, а не подходят и все. Он Коля, Коленька… Как колокольчик – Коленька! Коленька!»

От мыслей о любимом внутри у нее стало теплее. Или от накинутой на плечи Колиной парки – во дворце было довольно прохладно. В бытность здесь штаба Сибирской армии печи топили денщики или солдаты, а сейчас делать это было некому. Быт в императорском дворце, как теперь его называли омичи, только налаживался. Вот и кровати наконец-то привезли. Грузчики внизу уже затаскивали во дворец шкафы, еще какую-то мебель, и даже завернутое в рогожу большое зеркало. Выгрузкой последнего руководил человек в макинтоше. Маша протерла ладонью запотевшее стекло и нахмурилась.

«Почему без шапки, ведь простудится!» – подумала она.

Этот человек – камердинер императрицы Александры Федоровны Алексей Андреевич Волков – появился во дворце накануне утром, и не один. Она вместе с Шурочкой и Изой тогда спорили, как использовать три больших помещения на втором этаже, обозначенные на плане дворца как гостиная, зал и столовая. Остальные – Катя с Марусей, Николай и Деллинсгаузен молча следили за их перебранкой. Больше всего тогда Машу возмутило предложение сделать из гостиной будуар.

– Ну какой будуар, зачем мне будуар? – горячилась она.

– Для бесед с дамами, – отвечала Софья Карловна.

– С какими дамами? Ко мне ходят только полковник Волков и генерал Дитерихс!

– А вот Шанина придет с обновками, или кто-нибудь из омских дам испросит аудиенцию, благотворительницы там или прочие, – пыталась убедить ее Теглева.

– Да хотя бы и с нами посидеть, поболтать и чаю попить в свободную минутку! – добавила еще один аргумент Софья Карловна.

Маша только хотела высказаться по поводу свободных минуток, которых у нее становилось все меньше и меньше, как вдруг собачий лай привлек ее внимание. Где-то внизу лаяла собака, и этот лай она узнала бы из тысячи. Ее брови поползли вверх.

– Джой? – растерянно прошептала Маша и громко крикнула: – Джой!

Лай стих, но в наступившей тишине отчетливо был слышен скрежет когтей по чугунным ступеням лестницы – собака неслась наверх. На мгновение замерев в дверях, спаниель бросился к Маше, протягивавшей к нему руки.

– Джой! Неужели это ты, Джой?!

Джой лаял редко, что, собственно, и спасло его в ночь на 17 июля 1918 года. Он забился в глухой угол сада и помалкивал, а потому остался жив. Двух других собак царской семьи, громко лаявших Ортипо и Джимми, убийцы, боясь привлечь чье-либо внимание к происходящему в доме Ипатьева, застрелили. Но сейчас пес молчать не мог. Внезапное исчезновение хозяев превратило его собачью жизнь в ад. Он всюду искал их, ждал, что вот-вот они появятся. Человека, подобравшего его, он знал, тот был рядом с хозяевами, но шли дни, а сами хозяева так и не появлялись. Они долго ехали куда-то, пришли в большой дом и, о чудо, он уловил носом знакомый запах. А потом его позвали. Собачье сердце было готово выскочить из груди от радости! Он нашел, пока одну из хозяек, но нашел!

Маша села на пол, прижимая к себе собаку, и заплакала, а Джой, радостно скуля, лизал ее лицо. Николай не выдержал и отвернулся – из светло-карих глаз спаниеля текли слезы.

В дверях комнаты стоял крепко сложенный человек со скуластым лицом, одетый в макинтош поверх английского военного френча, новенькие французские кавалерийские галифе и яловые офицерские сапоги. В руках его была шапка, которой он периодически вытирал слезы. Маша узнала его.

– Алексей Андреевич! Вы? Живой, слава Богу!

– Слава Богу, вы живы, Мария Николаевна! – старый слуга склонился, чтобы поцеловать ей руку, но Маша, поднявшись с пола обняла его.

– Я только 30 октября добрел до Екатеринбурга из Перми, – торопливо заговорил Волков, – немного огляделся, отъелся, а то отощал совсем, показания следователю дал, вот Джоя встретил, а как о манифесте услышал, сразу в Омск бросился. Хорошо хоть следователь Сергеев помог на поезд сесть. Так-то поезда не ходят, только воинские и какие по службе. А в Тюмени вот их встретил, представляете, тоже в Омск ехали.

В дверях радостно кланялись государыне двое мужчин и девушка.

– Дорогие мои, как я рада вас видеть! – Маша обняла мужчин, а девушку и вовсе расцеловала, к немалому смущению последней.

– Мы это, – сказал один из мужчин, переминаясь с ноги на ногу, – на службу к вам хотели, ваше императорское величество.

– Ну вот, – Маша обернулась к Софье Карловне, – а вы боялись, что мы помрем с голоду.

И пояснила специально для остальных:

– Это повара, Дмитрий Максимович Верещагин и Владимир Никитович Кокичев. Они были с нами в Тобольске. А это – Аннушка, то есть Анна Павловна Романова.

Девушка сделала книксен и тихо произнесла:

– Камер-юнгфера при комнатах их императорских высочеств великих княжон, – и заплакала.

Потом Волков уже в подробностях рассказал обо всем, что произошло с ним после прибытия в Екатеринбург в мае 1918 года. О судьбе графини Гендриковой и гофлектриссы Шнейдер, генерал-адъютанта Татищева и князя Долгорукова, матросов Нагорного и Седнева. О гибели всех этих близких ей людей Маша знала от Николая, но, слушая рассказ очевидца событий, не могла сдержать слез.

– Что характерно, – задумчиво произнес Николай, – к одной стенке поставили генерал-адъютанта, гофмаршала и матросов-балтийцев. Получается, изменили большевики своему классовому принципу.

– За верность их убили, Николай Петрович, – вздохнула Маша, – за верность. А верность не имеет ни классовой, ни сословной принадлежности.

– О каком следователе вы говорили, Алексей Андреевич? – обратилась она к Волкову.

– Как о каком? – удивился тот. – Следствие же ведется, Мария Николаевна, по делу об убийстве царской семьи. Следователь Сергеев говорил, что было бы хорошо вас допросить и господина Мезенцева.

Он внезапно испугался своих слов и замолчал.

Императрица потерла лоб, грустно вздохнула.

– Я, наверное, самый важный свидетель, да? Это хорошо, что вы приехали, вовремя, Алексей Андреевич, – обратилась она к Волкову. – Мы собираемся переезжать в это здание из гостиницы «Россия» и находимся в полной растерянности. Не знаем, за что взяться! Здесь раньше был штаб Сибирской армии, который оставил нам в основном канцелярское наследство – стулья, столы, диваны. Кроватей нет ни одной! И все в полнейшем беспорядке! Я хотела бы, чтобы вы занялись решением хозяйственных вопросов, стали бы при мне кем-то вроде гофмаршала. Я понимаю, что это выходит за круг обязанностей камердинера…

– Что вы такое говорите, Мария Николаевна? – взволнованно перебил ее Волков. – Гофмаршал – это же чин III класса! Каким образом?

– Ну, во-первых, табель о рангах со