Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

роль трибуны, и как бы ввинтилась в толпу, разговор и вовсе стал доверительным. Николай с трудом протиснулся сквозь толпу, чтобы быть рядом. Как раз в этот момент Маша сказала что-то, что рассмешило солдат, и толпа грохнула хохотом.

Когда Маша заговорила об оплате золотом, ее слова упали на уже подготовленную почву.

– Конечно, сильно вы не разбогатеете. Но по возвращении на родину у каждого из вас будет на руках приличная сумма денег, которые вы сможете потратить по своему усмотрению – купить дом, жениться, оплатить образование, начать свое дело, наконец! Золото – это не бумажные деньги, дешеветь оно не будет, и обменять вы его сможете в любом банке. Раненые получат доплату, а деньги погибших будут выплачены их семьям.

Молодая императрица помолчала с минуту, давая окружавшим ее солдатам осмыслить сказанное.

– Но мне кажется, что главное все-таки не это. Как гласит русская пословица – не в деньгах счастье! Подумайте, представьте: пройдет много лет и ваши внуки спросят, где вы были, когда вершилась история огромной страны, в которую вас занесло силой обстоятельств. Когда многое зависело именно от вашего решения. Помогли ли вы своим русским братьям в трудный час, или же, набив барахлом вагоны, трусливо отправились подальше от фронта? И вы с достоинством ответите им: «Да, мы тогда устали от войны, мы соскучились по дому, и собирались домой, но одна девушка попросила нас ей помочь. Пришла как сестра и попросила, и мы, мужчины и солдаты, не смогли ей отказать!»

Маша замолчала. Стало очень тихо, Николай даже не мог себе представить, что может быть такая тишина в месте, где собралось несколько тысяч человек. Солдаты даже перестали переминаться с ноги на ногу на морозе, и снег перестал поскрипывать. А еще Николай ощутил, что Маша немного давит на ближайших к ней солдат, и это давление, как круги по воде, расходится по толпе все дальше и дальше.

– Ура! – внезапно закричал кто-то. – Да здравствует русская царица! Послужим государыне!

Дружный рев толпы был ответом. Обратно к вагону русскую императрицу чехословацкие легионеры несли на руках. Она улыбалась им своей чарующей улыбкой и посылала воздушные поцелуи.

Потом, когда они ехали обратно в Омск в штабном вагоне Гайды, Маша тихо плакала, уткнувшись Николаю в плечо. Пошел адреналиновый отходняк и ей стало очень страшно постфактум.

У Гайды встал комок в горле, когда он вспомнил ее заплаканное лицо, совершенно детское и беззащитное.

«Сколько же мужества у этой девочки! – подумал он. – Но теперь все будет в порядке, двенадцать эшелонов на этой неделе уйдут в Челябинск, сворачивая и забирая с собой чехословацкие гарнизоны из Новониколаевска, Тюмени, Кургана, Екатеринбурга и других мест. А мне надо ехать в Красноярск и Иркутск, организовывать отправку оттуда. Хорошо бы выдернуть и десять тысяч из Владивостока, но это вряд ли удастся. Интересно, где сейчас Штефаник с Жаненом? Наверное, в Иркутске. Они будут в бешенстве. Было бы неплохо как-то с ними разминуться, а потом поставить перед фактом. Надо обсудить это с Мари».

Вагоны глухо стукнули сцепками, паровоз дал гудок, и эшелон, первый эшелон с солдатами Чехословацкого корпуса, закручивая колесами снежную пыль, набирая скорость, пошел на запад.

IX

Сразу после возвращения из Куломзино Маша затащила Николая в свой кабинет, находившийся на первом этаже в прошлом генерал-губернаторского, а ныне уже императорского дворца. Николай еще путался в помещениях этого здания, снаружи казавшегося относительно небольшим, а внутри совсем наоборот. Когда он учился в Омске в 70-х, ему приходилось здесь бывать. Во дворце находился Омский музей изобразительных искусств, получивший в 1995-м имя Врубеля, который, оказывается, был уроженцем Омска. Но музейное здание воспринималось совершенно иначе. Да и перепланировано оно было, судя по всему. Сейчас, войдя через главный вход, они повернули направо, прошли через приемную, где Александра Александровна Теглева в компании Софьи Карловны и Маруси занималась упоительным делом благоустройства, еще раз повернули направо и, миновав еще пустой зал для совещаний, попали, наконец, в Машин рабочий кабинет. Здесь, стараниями камердинера Волкова, уже имелся минимально необходимый комплект мебели: письменный стол с Т-образной приставкой, кресла, пара диванов, сейф. На окнах появились занавески, и Николай, увидев их, удовлетворенно кивнул. Два окна кабинета выходили на фасад здания и снаружи ничем не были прикрыты. Первоначально он возражал от размещения кабинета на первом этаже, но, приняв во внимание, что кабинет был практически напрямую связан винтовой лестницей с Машиной спальней, находившейся над ним, согласился.

Собственно, винтовая лестница, позволявшая Маше перемещаться между этажами, не пользуясь главной лестницей, на втором этаже вела не в спальню, а в помещение, именовавшееся на плане здания «уборная». В этой небольшой комнате формально разместилась Катя. Формально потому, что спала она в Машиной спальне – спать одна Маша по-прежнему боялась. Комнату в правом крыле здания сразу за «уборной» (на плане она называлась «детской») отдали Николаю – как телохранитель он должен был находиться поблизости от охраняемого объекта. Его это более чем устроило, так как «детская» была смежной с «уборной», а из последней, не выходя в общий коридор второго этажа, можно было попасть в Машину спальню.

– Коля, ау! – до Николая донесся, наконец, Машин голос. – О чем мечтаешь?

– Как буду пробираться в твою спальню, – честно ответил Николай.

Маша фыркнула, но при этом посмотрела на него вполне красноречиво и ничуть не осуждающе, скорее наоборот.

Сбросив пальто на диван, она прижала руки к теплой печке – усилиями все того же Волкова во дворце стали нормально топить.

– С чехами, кажется, разобрались, да? – Маша вопросительно посмотрела на Николая. – Теперь надо с крестьянами разбираться.

– Подожди с крестьянами. Ты помнишь, что я рассказывал о восстании рабочих в Омске в декабре 1918 года? В моей истории, разумеется.

– Помню. Но почему оно должно произойти и сейчас?

– А ты поинтересуйся, что изменилось в жизни рабочих, тогда и поймешь, есть повод для восстания или нет. Кроме того, ни эсеры, ни большевики никуда не делись. Если ты думаешь, что они дружно возьмут под козырек и будут выполнять условия твоего Манифеста, то глубоко ошибаешься. В Омске, да и не только в нем, существует разветвленная сеть эсеровско-большевистского подполья. Скажу больше, своим достаточно жестким отношением к эсерам ты толкнула их в объятия большевиков. Впрочем, они все равно бы стали дружить против тебя.

– Что же делать?

– Нужна рутинная кропотливая работа по уничтожению подполья. Ушедшие в тайгу или укрывшиеся в отдаленных населенных пунктах советские работники и остатки отрядов красногвардейцев без городского подполья ничего не смогут. Если удастся настроить против них крестьян, то они и вовсе прикажут долго жить. А вот с городами сложнее.