Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

– Не богохульствуйте, Сережа, – сказала Маша и заплакала.

При виде ее слез Марков поднялся с колен и помог встать Маше.

– Господа, – обратилась она к офицерам, – помогите Сереже, его тоже можно устроить где-нибудь здесь. Найдите Катю, она все сделает, хорошо?

Офицеры увели немного успокоившегося Маркова.

– Сережа – офицер из полка мама́, он пасынок Ивана Антоновича Думбадзе, генерал-майора Свиты и ялтинского градоначальника. Он часто бывал у нас в Ливадии, мы играли вместе. В феврале семнадцатого он лечился в Царскосельском лазарете, пробрался к нам в Александровский дворец, чтобы защищать. Мама́ отослала его тогда. Потом приехал в Тобольск. Наивный, честный и искренний мальчик. Из-за своего роста он казался младше, а ведь он на год старше меня. Мы его так и звали – «маленький Сережа» или «маленький Марков». Он с шестнадцатого года на фронте, у него солдатский Георгий, между прочим! Николай Александрович, – обратилась она к Деллинсгаузену, – это близкий мне человек, пожалуйста, позаботьтесь о нем.

– Мария Николаевна, а не назначить ли его флигель-адъютантом? – предложил Деллинсгаузен. – Одного ведь недостаточно, да и тот в отъезде.

– Действительно, можно! Я просила полковника Волкова подобрать кого-нибудь, но и Сережа лишним не будет.

Оставшись опять вдвоем с Николаем и увидев улыбку на его лице, Маша поинтересовалась причиной его веселого настроения.

– Все в порядке, – успокоил ее Николай, – просто радуюсь, что постепенно вокруг тебя собираются верные и верящие в тебя люди.

– Для меня главное, чтобы ты верил в меня! – сказала Маша и шагнула к нему.

– Это само собой! – ответил он и обнял ее.

Х

В кабинете было тесно. Слишком много людей собралось здесь, в особняке Фотиади, что на Соборной улице Екатеринодара. Собравшихся можно было считать соратниками весьма условно – их объединял только общий враг. В остальном же, как в вопросах текущей политики, так и в понимании будущего России их мнения различались, и порой кардинально. Сейчас все они, монархисты и кадеты, октябристы и либералы, с некоторым удивлением ожидали объяснений от командующего – грузного генерала, видимо, из-за рано поседевшей бороды и роскошных усов казавшегося существенно старше своих 46 лет. Удивление присутствующих было понятно – заседание должно было проходить совсем в другом месте, и участие в нем командующего не предполагалось. Обращали на себя внимание и темные круги под глазами, свидетельствовавшие о бессонной ночи, и взволнованность генерала, которые, впрочем, многие объясняли беспокойством в связи с беременностью молодой жены. Шутка ли, жениться после 46 лет холостяцкой жизни на девушке на 20 лет младше себя? Станешь тут беспокоиться и волноваться!

Командующий Добровольческой армией генерал-лейтенант Антон Иванович Деникин, обведя тяжелым взглядом присутствующих, наконец, нарушил молчание.

– Я пригласил вас, господа, чтобы сообщить… – он запнулся, усмехнулся и продолжил: – совсем по Гоголю получается, впрочем, известие отнюдь не пренеприятнейшее, скорее чрезвычайное и очень важное. Чрезвычайное и важное настолько, что как только неделю назад на мой стол легло это сообщение, поступившее по радио из Омска, я посадил всех причастных к его приему под домашний арест, здесь, в этом доме. Сообщение это было настолько невероятным, что я немедленно запросил у нашего представителя при так называемом Временном всероссийском правительстве полковника Лебедева разъяснения по этому поводу. Сегодня днем я их наконец-то получил.

Деникин замолчал. По кабинету пошел недоуменный шепот. До командующего донесся чей-то тихий возглас: «Неужели государь жив?» Сердито посмотрев в ту сторону, Деникин продолжил:

– 7 ноября, ну или 25 октября по принятому у нас старому календарю, в Сибири, видимо, перешли на новый, радиостанция Омска начала передавать в эфир на русском и английском языках сообщение, текст которого лежит передо мной. Теперь, когда полковник Лебедев подтвердил все, о чем в нем говорится, я могу донести его содержание до членов Особого совещания. Абрам Михайлович, – обратился Деникин к председателю Особого совещания генералу от кавалерии Драгомирову, – прошу вас, огласите.

Генерал Драгомиров, плотный мужчина с бритой наголо головой и роскошными «кавалерийскими» усами, взял у Деникина лист бумаги, надел очки и пробежал глазами первые строчки. Внезапно бледность окрасила его лицо, Драгомиров встал.

– Вот-вот, – заметил Деникин, – я тоже встал, когда начал читать, хотя был в кабинете совсем один.

– Да читайте, же, Абрам Михайлович! – раздались голоса. – Не томите.

Драгомиров прокашлялся и начал читать:

– Всем, всем, всем! Высочайший Манифест.

Он сделал небольшую паузу, как бы ожидая первой реакции присутствующих. Она, кстати, сразу последовала, причем опять-таки прямо по уже упомянутому командующим Гоголю – немая сцена.

– Божиею Милостию, Мы Мария Первая, Императрица и Самодержица Всероссийская…

Драгомиров медленно и размеренно читал титул, а Деникин следил за реакцией собравшихся, с удовлетворением отмечая на их лицах то же чувство, которое неделю назад испытал сам – растерянность.

Когда Драгомиров дрогнувшим голосом огласил судьбу царской семьи, генерал Лукомский низко опустил голову, чтобы скрыть блеснувшие в глазах слезы, а Сазонов закрыл лицо руками.

Пока Драгомиров читал текст Манифеста, в кабинете стояла полная тишина. Наконец, прозвучали последние строки:

– На подлинном собственною Ее Императорского Величества рукою подписано: Мария.

Первым наступившую тишину нарушил государственный контролер Василий Александрович Степанов. Дергая от волнения щекой, он произнес, ни к кому не обращаясь:

– Это слишком хорошо, чтобы быть правдой!

– Моя первая мысль была такой же, – кивнул Деникин, – поэтому-то я и решил сначала все проверить. Поэтому-то я и держал вас столько времени в неведении.

– Что сообщил полковник Лебедев? – своим неприятным голосом спросил генерал Романовский.

– Полагаю, что полностью озвучивать его несколько сумбурное послание нет смысла, – сказал Деникин, – озвучу самую суть. Итак, господа, полковник Лебедев сообщил, что в октябре в Омске появилась девушка, объявившая себя великой княжной Марией Николаевной. Ее личность была установлена и подтверждена абсолютно точно людьми из окружения семьи государя, находившимися с ними в Тобольске. Таким образом, никаких сомнений, что это действительно третья дочь государя Мария Николаевна – нет.

Деникин помолчал с минуту, негромко барабаня пальцами по столу, и продолжил:

– Полковник Лебедев сообщает, что шаг, предпринятый великой княжной, поддержали армия и казачество. На верность новой императрице уже присягнули Сибирская армия, Сибирское, Оренбургское, Семиреченское, Забайкальское и вновь образованное Иркутское казачьи войска. Присяга остальных – дело ближайшего времени. Их атаманы просто не присутствовали в Омске на момент оглашения Манифеста.

В кабинете было жарко. Деникин, опять замолчав, отер влажный от пота лоб носовым платком.

– Лебедев особо подчеркивает первые шаги, сделанные молодой императрицей. Уже на следующий день она ввела в Российской империи, да-да, господа, Лебедев подчеркивает это, именно в Российской империи, военное положение, приостановив деятельность всех политических партий и движений. Она реорганизовала командование войсками. Вы зря улыбаетесь, Иван Павлович, – обратился Деникин к Романовскому, заметив на