Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

Эсеры и большевики находятся среди работников как государственных, так и общественных учреждений, и выявить их будет довольно сложно. Помнится мне, что большевистскую организацию в Омске возглавлял некий Михельсон. Накануне и во время восстания он сидел в тюрьме и оттуда руководил действиями восставших.

– Кошмар какой-то! Как такое возможно?

– Либо за деньги, либо сочувствующие среди надзирателей в тюрьме обеспечивали его связь с волей. А ты знаешь, например, что на окраине Омска есть концлагерь, где с лета содержатся около трех тысяч красногвардейцев и лиц, сотрудничавших с Советской властью, а также члены их семей?

– Господи, а семьи-то за что? Ты прав, Коля, со всем этим еще разбираться и разбираться! – Маша вздохнула, настроение у нее явно испортилось.

– Ты выиграла только первый раунд, – продолжил Николай, – теперь нужно как можно быстрее пожать плоды этой победы.

– Что ты имеешь в виду?

– Навести порядок в тылу, прежде всего в Омске. В других местах будет легче, круги по воде пойдут, будет с чего брать пример. Ведь декабрьское восстание в моей истории произошло в первую очередь по причине слабости власти Колчака. Он даже в Омске ситуацию не контролировал.

– У меня-то все в порядке? – Маша вопросительно посмотрела на Николая.

– Счаз! – усмехнулся он. – Разбежалась! Все просто взяли паузу и ждут, что у тебя получится. И получится ли! Твое явное преимущество перед Колчаком в моей истории заключается в легитимности твоей власти в глазах большинства населения. Это и позволило тебе сравнительно легко добиться подчинения военных и обуздать атамановщину.

– Что обуздать? – не поняла Маша.

– Атамановщину, – повторил Николай и объяснил: – Своевольные действия казачьих атаманов. Ты сумела воздействовать на Семенова, прикормила Волкова…

– Ну, ты уж скажешь! Что значит прикормила? – возмутилась Маша.

– То и значит. Он хоть и не занимает при тебе никаких постов, но фактически входит в твою свиту. Его дочь – твоя фрейлина.

– Ты думаешь, что это так много значит?

– Для него да! Твое дело теперь и его дело, причем семейное, личное. А он в этой шайке атаманов за главного.

– А Красильников?

– Красильников убежденный монархист, делу восстановления монархии он фанатично предан, а значит, предан и тебе. Без этих двоих Катанаев много себе не позволит, не посмеет. Анненков сейчас не при делах – занят формированием Партизанской дивизии для Семиреченского фронта. Так что с этой стороны подлянок вроде бы не ожидается. Но обстановка в целом все равно тревожная. Войск в Омске много, но в основном это учебные части и формирующиеся полки для фронта. Сагитировать их большевикам – это раз плюнуть. Из надежных частей – казаки да чехи. Кстати, попроси Гайду оставить в Омске один батальон, пока.

– Ты думаешь этого хватит?

– Конечно нет! Надо наводить в городе порядок, а для этого формировать внутренние войска.

– Как это внутренние?

– Это войска, предназначенные для поддержания порядка внутри страны. В Европе аналог – корпус карабинеров в Италии, гражданская гвардия в Испании, жандармерия во Франции.

– Только жандармерии нам не хватало! – воскликнула Маша.

– Не в названии суть. Ты же видишь, милиция не справляется, слишком малочисленна и непрофессиональна. Надо возрождать полицию, в первую очередь сыскную для борьбы с уголовщиной. Ну и одновременно создавать новую структуру государственной безопасности.

– Ты имеешь в виду корпус жандармов?

– Почти.

Николай хотел было продолжить, но распахнулась дверь и в кабинет буквально влетел растрепанный Пепеляев.

– Господи! Виктор Николаевич, что с вами? – ахнула Маша.

– Ваше… Ваше… – Пепеляев задыхался.

– Проще, Виктор Николаевич!

– Мария Николаевна, – Пепеляев наконец-то взял себя в руки, – чрезвычайные новости из Екатеринбурга! Вот посмотрите!

Он протянул императрице лист желтоватой грубой бумаги, напоминавшей плакат. Николай шагнул ближе и, глядя через Машино плечо, прочел: «В Омске совершен государственный переворот… Становитесь все в ряды русско-чешских полков имени Учредительного Собрания, в ряды отряда Фортунатова и добровольческих полков Народной армии. Не медлите ни часа. В промедлении – смерть демократии. А вместе с ней – и смерть начавшей возрождаться Великой России. Долой самодержавие! К оружию! Все – за Учредительное Собрание!»

– Что это? – Императрица удивленно подняла глаза на Пепеляева.

– Съезд членов Учредительного собрания! Бывший самарский Комуч!

– А кто такой Фортунатов?

– Один из членов Комуча, эсер. В Екатеринбурге находится ЦК партии эсеров и группа бывших министров Временного правительства Урала. Они там развили кипучую деятельность. Мне все это сообщил Павел Павлович Иванов.

– Но там же штаб фронта? Неужели они не видят, что происходит у них под боком? – возмутилась императрица.

– Слава богу, видят! Иванову телеграфировали, что вчера офицерами 25-го Екатеринбургского полка горных стрелков во главе с поручиком Герасимовым все эти господа арестованы. В том числе Чернов и Фомин.

– Чернов? Прекрасно! – Императрица потирала руки.

– Их надо доставить в Омск, – мрачно произнес Николай.

– В Омск, зачем? – повернулась к нему Маша.

– Здесь тюрьма крепче!

– Но ты же говорил… – Маша осеклась и замолчала.

Пепеляев с интересом посматривал то на нее, то на Николая, который, желая отвлечь министра от их диалога с Машей, поинтересовался как зовут поручика Герасимова. Маша в свою очередь спросила, почему поручик командует полком.

– По той же причине, что и капитан – корпусом, – развел руками Пепеляев. – Офицеры ведь отказались от чинов, полученных после февраля семнадцатого!

– Ах да! – согласилась императрица. – Как-то вылетело из головы.

– До недавнего времени Герасимов был подполковником, – продолжил Пепеляев, – а зовут его Борис. Да, кажется, Борис. Во всяком случае Павел Павлович называл это имя.

– А отчество случаем не Аполлинариевич?

– Вы знакомы? – удивился Пепеляев.

– Слышал о нем, – ответил Николай, – я ведь тоже в некотором роде екатеринбуржец.

– Ну да, ну да! Собственно, у меня все, Мария Николаевна. Извините, что напугал вас, ворвался без доклада.

– Ничего страшного, вы не в той должности, чтобы беспокоить меня из-за ерунды, – ответила императрица.

Пепеляев откланялся и покинул кабинет. Маша повернулась к Николаю.

– Откуда ты знаешь этого Герасимова?

– Я его не знаю, но я знаю его младшего брата.

– То есть?

– Понимаешь, было четыре брата Герасимовых. Как кончил старший, Владимир, не помню. Второй брат, Алексей, погиб, кажется еще в Германскую. Борис воевал в армии Колчака, но после поражения не эмигрировал, а остался в России. Женился на актрисе, служил в театре в Иркутске – у него был хороший голос. Был арестован, но затем освобожден, и как-то более или менее благополучно дожил до 1970 года. А вот младший брат, которому сейчас, кажется, 12 лет, он, по-моему, родился в 1906 году, Сергей Аполлинариевич Герасимов стал известнейшим советским кинорежиссером, членом партии, Героем Социалистического Труда, лауреатом нескольких Сталинских и Ленинских премий! В общем, вполне успешным деятелем советского искусства, обласканным властью.

– Даже так?

– Да, при этом режиссером он был талантливым, чего не отнимешь. Как ему только брата не