Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

его губах ироническую усмешку, – Верховным Главнокомандующим она себя не назначила. А вот два фронта – Западный и Юго-Западный – разумно объединила в один, назначив его командующим хорошо многим из нас известного генерала от инфантерии Василия Егоровича Флуга. Для связи со штабом фронта создано Управление дежурного генерала во главе с генерал-майором Дитерихсом, которого многие из нас тоже хорошо знают. Начальником штаба фронта назначен генерал-лейтенант Болдырев, начальником тыла генерал-лейтенант Будберг, начальником артиллерии – генерал-лейтенант Ханжин.

– Весьма достойный выбор, господа, – произнес генерал Лукомский.

– Вице-адмирал Колчак Александр Васильевич назначен наместником на Дальнем Востоке.

– Разве там есть наместничество? – с заметной долей сарказма в голосе поинтересовался Романовский.

– Не цепляйтесь к словам, Иван Павлович, – сердито засопел Деникин, – возможно, Лебедев неточно сформулировал, но сама идея отдельного представительства верховной власти в том краю вполне разумна. Где Омск, а где Дальний Восток? Кроме того, она начала довольно жестко наводить порядок в тылу и уже есть первые результаты. Кстати, штаб Западного фронта уехал из Омска в Екатеринбург. Наконец, весьма важное – каким-то непостижимым для Лебедева образом императрица сумела подчинить себе Чехословацкий корпус! Во всяком случае, те его части, которые находятся западнее Байкала. Эвакуация чехословацких войск остановлена, они едут на фронт!

Деникин хотел еще что-то сказать, но, видимо, передумал и откинулся на спинку кресла, как бы приглашая слушателей к обсуждению. Последние его слова имели бурную реакцию.

– Как это удалось? А где генерал Жанен? Корпус ведь подчинен ему! – воскликнул кто-то.

– Не знаю, господа, об этом полковник Лебедев ничего не пишет.

– Что же нам теперь делать? – растерянно поинтересовался самый молодой член Особого совещания, руководитель ОСВАГ[1] 35-летний биолог Чахотин.

– Вот-вот, Сергей Степанович, – Деникин, вздохнув, посмотрел на Чахотина, – и я бы хотел знать, что нам теперь делать.

– Полноте, господа, – проскрипел Романовский, – все это несерьезно!

– Что значит несерьезно? – вскинулся Драгомиров. В России новая императрица и наш долг велит…

– Ничего он нам не велит! – перебил его Романовский. – Вы всерьез полагаете, что девятнадцатилетняя сопливая девчонка справится с управлением государством?

– Не сметь! – Драгомиров рванул ворот мундира. – Слышите, не сметь оскорблять августейшую особу!

– Прекратите, господа, – Астров, вскочив, пытался успокоить генералов, – не хватало нам только ссоры здесь! Давайте же все обсудим! Антон Иванович, что же вы молчите?

– Откройте окна, – велел Деникин, – тут уже нечем дышать. И можете курить, господа. – Он помолчал немного, собираясь с мыслями, и продолжил: – Меня интересует вот что – в Манифесте речь идет о юридической ничтожности отречения государя. Хотелось бы понять, есть ли основания так считать. Александр Сергеевич, – обратился Деникин к генерал-лейтенанту Макаренко, – может быть вы, как юрист, просветите нас?

Макаренко, подтянутый пожилой генерал, погладил свои щегольские усики, кашлянул и медленно, подбирая слова, заговорил:

– Что вам сказать, Антон Иванович, что сказать? Юридическая ничтожность или, иными словами, юридическая несостоятельность того или иного решения или действия имеет место быть в случае нарушения закона. В данном случае таким нарушением может быть только принуждение к отречению, так как согласно букве закона сей акт должен быть исключительно добровольным. Таким образом, ответив на вопрос, а было ли принуждение, мы ответим и на вопрос о юридической состоятельности акта отречения.

– А что понимать под принуждением? – поинтересовался Астров. – Являются ли таковым советы, поступавшие от Алексеева, Рузского, других командующих фронтами? Уговоры, с которыми обращались к государю Родзянко, Гучков, присутствующий здесь Василий Витальевич Шульгин? Наконец, является ли принуждением телеграмма великого князя Николая Николаевича, в которой он просит, настоятельно просит государя отречься, так сказать для блага Отчизны?

– Строго говоря, нет. Но все это можно расценить как давление, психологическое давление, но не принуждение.

– Однако же, согласитесь, Александр Сергеевич, – продолжал Астров, – на подобное давление люди реагируют по-разному. Кому-то, как говорится, с гуся вода, а кого-то можно и до самоубийства довести! Разве не так? Характер же государя нам хорошо известен, и я могу себе представить, как он переживал…

– Да бросьте вы, – прервал Астрова Романовский, – бросьте! Что вы, Николай Иванович, в самом деле, характер, переживания! Он царь или институтка какая-нибудь? Взрослый мужчина, двадцать три года у власти, и прямо весь испереживался!

– И все-таки, господа, – Деникин жестом заставил Романовского замолчать, – хотелось бы знать наверняка, было ли все-таки принуждение или нет? Василий Витальевич, вы ведь присутствовали в те дни в Пскове, участвовали во всем этом, неужели не знаете? Ответьте нам честно!

Шульгин встал. На него было страшно смотреть. Лицо покрыла мертвенная бледность, по лысине текли капли пота, усы, роскошные шульгинские усы, обычно завитые кверху, поникли и обвисли, как две сосульки.

– Момент истины, Василий Витальевич, – тяжело глядя на него, произнес Деникин, – как на исповеди, правду и только правду. Слишком многое на кону!

– Было принуждение, – выдохнул Шульгин и, торопясь, боясь, что его перебьют, продолжил: – Родзянко и Гучков пугали государя судьбой семьи.

– Что? – Лукомский даже приподнялся со своего места.

– Да, они говорили, что не отвечают за безопасность семьи государя, если он не отречется. Якобы толпа пойдет громить Царское. Государь очень испугался. Это было при мне. А еще Владимир Николаевич Воейков рассказал мне, что накануне генерал Рузский кричал на государя, требуя отречения.

В кабинете было мертвенно-тихо. Деникин с перекошенным лицом обвел всех глазами.

– Стало быть, она права, бунт и измена! Бунт и измена! И мы в этом участвовали!

«Можно подумать, он догадался об этом только сейчас, – мрачно глядя на командующего, подумал Романовский, – тоже мне, секрет Полишинеля. Делает хорошую мину при плохой игре!»

– Если бы я знал, чем это кончится! Если бы я только мог себе представить! – Шульгин, как мешок, рухнул на стул и заплакал.

– Антон Иванович, – Драгомиров встал, – я полагаю, что наш долг состоит в том, чтобы немедленно оповестить армию и привести ее к присяге!

– Давайте не будем принимать скоропалительных решений, Абрам Михайлович, – возразил ему Романовский, – авось все рассосется как-нибудь.

– Как это – рассосется? – удивился Драгомиров.

– Да просто. Я вот как-то не удостоился, да и в чинах был не тех. Но вот вы достаточно близко знали царскую семью, да и Александр Сергеевич, состоя при ставке, не мог не общаться, наконец, Сергей Дмитриевич, в бытность свою министром иностранных дел, наверняка не раз бывал и в Царском, и в Могилеве. За шесть-то лет наверняка общался с великими княжнами! Скажите, Сергей Дмитриевич, – обратился Романовский к Сазонову, – были ли у великой княжны Марии какие-либо задатки руководителя?

Не принимавший пока участия в разговоре бывший министр иностранных дел Российской империи Сергей Дмитриевич Сазонов с какой-то внутренней болью посмотрел на Романовского.

– Не только в Царском Селе и Могилеве, но и в Зимнем, в Ливадии, на «Штандарте» мне