Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

– А что вы ей все время тыкаете? – неожиданно возмутилась Теглева. – То, что у вас с ней отношения, еще не дает вам право…

– Шура! Я же говорила вам – Николай мой муж. Настоящий! Мы обвенчаны!

Теглева замахала на Машу руками.

– Господи! Как это возможно? Как ты могла, Машенька? Что скажет Мария Федоровна? А двор, а высший свет?

– Мне абсолютно безразлично, что будет говорить двор и свет, тем более что ни того, ни другого давно нет, а с бабушкой я как-нибудь договорюсь.

– Но ведь такой брак делает твои права на престол…

– Знаю, все знаю! Мои права на престол и без того весьма условны. Поэтому мы и скрываем факт нашего брака. Потом, если все пойдет хорошо, можно будет огласить. Потом мне все будет можно!

– Дай Бог, дай Бог! – Теглева тяжело вздохнула.

В дверь кто-то поскребся, а затем в кабинет заглянула Маруся Волкова.

– Мария Николаевна, тут какая-то девушка хочет вас видеть. Говорит, что вы непременно примете ее, когда узнаете.

– Кто это?

– Татьяна Боткина.

– Таня? – ахнула Маша. – Зови ее немедленно!

Через пару минут на пороге появились молодая красивая девушка, подпоручик в форме сибирских стрелков и молодой человек в гимназической шинели. Увидев Машу, девушка вскрикнула и закрыла лицо руками. Маша бросилась к ней, обняла, и обе заплакали. Они одновременно потеряли отцов, что еще кроме общих слез могло утешить их?

Через несколько минут, немного успокоившись, Таня Боткина заговорила:

– Весть о смерти папы и… – она запнулась, – застала нас в Тобольске. Там мы и находились все это время, перебивались с хлеба на квас. Очень помогал Костя.

Таня взяла молодого человека за руку и вывела вперед.

– Мой муж, подпоручик Мельник Константин Семенович. Мы обвенчались в Тобольске 16 октября.

– 16 октября? – переспросила Маша. – По-новому?

– Да, по-новому.

– Так ведь… – она не договорила, услышав за спиной покашливание Николая, – это здорово, я вас поздравляю!

– Как только мы узнали про вас, то сразу решили ехать в Омск. Папа до конца оставался с государем, это был его долг человека и врача. А мы, его дети, я и Глеб, – она обернулась к брату, – хотим служить вам, ваше императорское величество. Для нас теперь это дело жизни. Располагайте нами!

– Я очень рада! Чем больше вокруг меня близких и верных людей, тем увереннее я себя чувствую. И еще – Танечка, и вы, Глеб, для вас я просто Маша, хорошо? Не на людях, конечно!

– Танечка, – обратилась к Боткиной Теглева, – не хотите стать моей помощницей? Я теперь у Машеньки личный секретарь. Вы девушка образованная, вам это вполне по плечу.

– А вы, Глеб? – обратилась Маша к младшему Боткину. – Вы, кажется, собирались стать священнослужителем?

– Я передумал, – ответил молодой человек, – хочу поступить в школу прапорщиков, а потом на фронт.

– Где вы остановились? – поинтересовалась Маша.

– Пока нигде. С поезда мы сразу поехали к вам.

– Маруся, мы ведь сможем пока разместить их здесь? Помещений свободных еще много.

– Конечно, – согласилась с ней Маруся Волкова.

После того как все покинули кабинет, Николай задумчиво потер подбородок, нахмурился, как будто вспоминая что-то, а потом сказал:

– Если я не ошибаюсь, подпоручик Мельник служил в контрразведке Колчака, и вроде как бы неплохо. Может быть, стоит его придержать в резерве, а потом определить в нашу тайную канцелярию. Кстати, и это я помню точно, их с Татьяной сын, родившийся во Франции, стал впоследствии видным деятелем французской разведки. Да и Глебу нечего делать на фронте, грохнут его там быстро, интеллигентика, а вот в спецслужбе тоже мог бы поработать.

– Он, кстати, прекрасно рисует и сочиняет здорово! Что же, я не против, – вздохнула Маша, – не хотелось бы, чтобы кто-нибудь из них погиб.

Она помолчала немного, а потом вновь обратилась к Николаю:

– Коля, я немного теряюсь, ты считаешь, что крестьянским вопросом заниматься еще рано?

– Дело не в этом. Тебе одновременно нужно заниматься еще уймой вопросов, и крестьянский ничуть не приоритетнее других. Главное ты сделала – отменила вторую волну мобилизации и продразверстку. Пусть теперь Петров и Шумиловский поработают. Их озадачить надо.

– Тогда помоги мне определить, чем именно.

Однако поговорить им опять не дали. Судя по всему, вечер встреч с «гонцами из прошлого» еще не был исчерпан. За дверью послышались голоса, а затем в кабинет заглянул капитан Деллинсгаузен.

– Мария Николаевна, тут еще гость к вам, видимо, с того же поезда. Утверждает, что вы его хорошо знаете. Представился, как корнет Марков Сергей Владимирович.

– Маленький Сережа! – вскрикнула Маша.

Деллинсгаузен пожал плечами.

– Не знаю, но ростом действительно не вышел.

– Зовите его!

В кабинет робко вошел молодой человек в потрепанной солдатской шинели без погон, в одной руке у него был вещмешок, а в другой – офицерская фуражка без кокарды. Субтильность и даже какая-то детскость его внешнего вида подчеркивалась короткой стрижкой и оттопыренными ушами. Выражение его лица было каким-то скорбным, что ли. Вернее, со стороны казалось, словно что-то ест его изнутри, не дает успокоиться. Так выглядят честные люди, сделавшие что-то нехорошее, или, наоборот, не сделавшие чего-то того, что обязательно нужно было сделать. Обостренное до высшего предела чувство совести ело его поедом. Увидев Машу, он издал какой-то звук, то ли вскрик, то ли стон, бросил на пол вещмешок и фуражку, упал перед ней на колени и, обхватив свою голову руками, зарыдал, раскачиваясь при этом, как китайский болванчик.

– Простите, ради всего святого, простите! Мария Николаевна! Я не смог… Не смог, ничего у меня не вышло, ни в Тобольске, ни в Тюмени! Простите, Христа ради! Не получилось ничего! Доверился негодяю… Простите! Я клянусь, я всю кровь… До последней капли… Прикажите мне умереть!

В дверях молча стояли Деллинсгаузен, Брусенцов и еще кто-то из офицеров охраны. При упоминании Тобольска и Тюмени они поняли, о чем идет речь. Поняли, что этот мальчик хотел того же, чего и они – освободить государя и его семью. И так же, как и у них, у него ничего не получилось. И так же, как и они несколькими неделями раньше, он сейчас отдавал свою судьбу, честь и жизнь в руки девушки, стоявшей перед ним.

Маша опустилась на корточки, взяла его за руки.

– Сережа! Милый Сережа, ну что вы такое говорите? Какая смерть? За что я должна вас простить? Мало кто сделал больше, чем сделали вы! На все воля Господня! Никто не мог нам помочь! Бог наказал нас!

– Господи, за что? – молодой человек даже перестал плакать.

– За гордыню, например, – тихо ответила Маша.

– За гордыню? Что вы такое говорите, Мария Николаевна, за какую гордыню? Кого за гордыню? Александру