Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

«Как же они засорили русский язык иностранными словами, – подумала Маша, – почему не сказать: встреча с журналистами».

Встреча с журналистами состоялась все в том же многострадальном зале ресторана гостиницы «Россия». Машу удивило, что народу собралось довольно много – около двадцати человек. И это при том, что приглашались только главные редакторы. Но, как выяснилось, примерно столько газет и издавалось в Омске. Беседа поначалу не получалась. Журналисты, многие из которых 4 ноября были арестованы и просидели несколько дней в тюрьме, были настроены достаточно агрессивно. К тому же многие издания отражали интересы политических партий. Ей пришлось приложить немало усилий, чтобы добиться понимания, сгладить острые углы и превратить монолог в диалог. Кажется, получилось. В конце пресс-конференции журналисты выглядели удивленными и отчасти растерянными, но никак не враждебно настроенными.

«И Коля остался доволен результатами, сказал, что я умница и все правильно сделала», – Маша улыбнулась и показала кому-то за окном язык. Одобрение Николая было для нее очень важным, но при этом молодая женщина еще не понимала почему. Ее ограниченный жизненный опыт не давал ответа на этот вопрос. Она еще не отдавала себе отчета в том, что любимый в силу раздвоенности своей личности стал для нее не только мужем. Он заменил ей отца.

А снег продолжал идти все сильнее, окутывая улицы Омска своей пеленой, из-за которой от генерал-губернаторского дворца уже с трудом можно было разглядеть другой берег Оми, заставленной пароходами, и начало Любинской улицы. Там на Любинской на втором этаже дома Шаниной стоял у окна главный редактор газеты «Правительственный вестник», который так же, как Маша, смотрел на падающий снег и не видел его, будучи погруженный в свои мысли.

– Поразительно, ведь ей только 19 лет! А сколько ума, сколько обаяния! Определенно, красота – это страшная сила, но не в одной красоте ведь дело! Как точно она умеет формулировать свои мысли! И спорить с ней трудно! А как она умеет слушать! И главное – слышать! А сколько новых мыслей? Как она сказала: «Гражданская война, это, прежде всего, война за умы». Она права – если мы не предложим народу что-то более привлекательное, чем предлагают большевики, мы проиграем. Определенно, она умеет убеждать. Еще вчера идея узаконить «черный передел» казалась мне кощунственной, а сегодня я нахожу в ней определенный смысл. Действительно, лояльность ста миллионов крестьян важнее лояльности нескольких тысяч помещиков. «Игра идет по-крупному, – сказала она, – на кону Россия!» Как сказано! Определенно, она очень умна! Какие точные неожиданные формулировки! «Социальный лифт», например! Точнее не скажешь! А как емко, как понятно! А эта ее идея агитационных поездов, а предложение привлечь творческую молодежь к созданию артистических групп для выступлений перед солдатами. Как она сказала – фронтовые артистические бригады! Надо поговорить по этому поводу с Петром Петровичем Медведевым, он наверняка подхватит эту идею. Ведь это свежо, ново! А насчет плакатов – это в Кадетский корпус, к Клементьеву. Там у него талантливых мальчишек много, эта идея на ура пройдет. Вот как забурлило-то все, а ведь и месяца не прошло, как она в Омске появилась! А какие глаза, какая улыбка! Ох, Кудрявцев, старый дурак, уж не влюбился ли ты? Это мальчишкам к лицу! Все эти офицеры, юнкера да кадеты, они-то поголовно в нее влюблены! Да, глаза… А ведь может быть жесткой, даже жестокой! Эти аресты массовые, а воров-интендантов вздернула и не поморщилась. А так с нами и надо! Определенно, русский человек только палку понимает! Ну вот, понесло! Так и до извечного вопроса «кто виноват и что делать?» дойду. Что делать, что делать? Отчет писать надо о пресс-конференции в завтрашний номер. Как-никак «Правительственный вестник», рупор власти. А власть у нас теперь она – императрица Мария!

С этими словами Кудрявцев отошел, наконец, от окна и сел за письменный стол. Обмакнув перо в чернильницу, он несколько секунд помедлил, как бы собираясь с мыслями, а затем четким почерком вывел название статьи: «Пресс-конференция Государыни Императрицы».

А в это время на другом берегу Иртыша на станции Куломзино генерал Радола Гайда, закрываясь от снежного ветра воротником бекеши, наблюдал за погрузкой в вагоны чехословацких легионеров.

– Но, черт возьми, как? Как она смогла?

Ему плохо верилось в реальность происходящего. Сразу после кончины генерала Сыровы он бросился в Куломзино, где находилось несколько эшелонов и более четырех тысяч солдат Чехословацкого корпуса. Новости ошеломили их, а предложение остаться в России и повоевать, пусть даже за деньги, возмутило. Несмотря на все свое красноречие и умение говорить с толпой, он не смог убедить их.

– Домой! – кричали солдаты. – Хватит, навоевались! Пусть эта баба сама воюет!

Тлен разложения уже затронул части Чехословацкого корпуса, о дисциплине было забыто. Его спасала только популярность среди солдат, все еще остававшаяся довольно высокой. Обстановка накалялась, и он поспешил обратно в Омск. К его удивлению, Мари, выслушав его, решила ехать в Куломзино сама. Все попытки отговорить ее от этого шага оказались тщетны.

Она появилась перед толпой обозленных солдат в скромном суконном пальто, серой юбке и простом крестьянском платке, бледная и очень серьезная. Солдаты, ожидавшие увидеть расфуфыренную барышню, опешили. Но тем не менее из толпы раздались оскорбительные выкрики, скабрезные шуточки. А потом она подняла руку, и толпа как-то сразу стихла.

– Солдаты Чехословацкого корпуса! – Мари начала говорить, и тишина стала абсолютной.

Она говорила без всяких заумностей и идеологических штампов, ясно и просто объясняя сложившуюся ситуацию и то, почему она вынуждена обратиться за помощью к чехословацким легионерам. Большинство солдат понимало русский язык, и ее слова не нуждались в переводе. Но как она смогла найти нужные слова, как смогла достучаться до своих слушателей, зацепить их, этого Гайда не понимал.

Не понимал этого и Николай, стоявший рядом с чешским генералом. Эта ситуация с Машей не обговаривалась, никакого выступления перед солдатами не предполагалось. Это была целиком ее инициатива. К выступлению она не готовилась. Просто говорила, что думала, что лежало на сердце, искренне и честно. Так же, наверное, она говорила с солдатами лейб-гвардии Сводного полка в ту тревожную февральскую ночь 1917 года в Царском Селе. И ее слушали! И услышали! Гвардейцы не ушли со своих постов, не оставили без охраны Александровский дворец и его обитателей. Слушали ее и сейчас. Николай видел, как раздражение и озлобление на лицах солдат сменилось удивлением, вниманием, пониманием и, наконец, одобрением. Это не была речь в прямом смысле слова. Она разговаривала с ними, что-то спрашивала, отвечала на вопросы. А когда сошла со штабеля снарядных ящиков, игравших