Арматор - Виктор Коллингвуд

лишь потом достигал того, кто держал конец. Пока Моана разбиралась, чьи именно слова переводить, Ерофеич успевал повторить их так выразительно, что общий смысл становился понятен и без знания русского языка.

Семеро гребцов освоились первыми. Они понимали, как ветер наполняет парус, ловко ходили по палубе и быстро научились работать в команде. Но европейские узлы пришлось вязать заново, а первая попытка старшего самостоятельно помочь при повороте едва не закончилась перепутанным бегучим такелажем. Ерофеич успел остановить его одним ревом. Мужчина замер, выслушал через Тею короткое объяснение и больше без команды к снастям не прикасался.

На второй день боцман велел новичкам драить медяшку. Моана перевела «медь», после чего трое островитян принялись искать выданные англичанам браслеты. Когда недоразумение выяснилось, Ерофеич показал на потускневшие корабельные детали и собственноручно навел блеск на небольшой участок.

— Вот она, ваша медь, — сказал я, наблюдая, как новобранцы принимаются за работу. — Вчера ею за любовь платили, сегодня ее чистят. Настоящие деньги всегда должны обращаться.

Сукин записал расход ветоши. Северцев записал выданную медь. Кажется, на корабле только я один ничего не записывал и потому считался хозяином.

Через несколько дней шестнадцать учеников уже различали команды «стой», «тяни» и «крепи», знали, кому нельзя перечить на вахте, и не мешали опытным матросам во время поворота. Молотобойцы таскали воду, лесорубы осваивали снасти, а семеро гребцов под присмотром Ерофеича понемногу привыкали к парусному хозяйству большого судна. Полноценных членов команды из них еще не получилось, но толпа пассажиров уже исчезла.

Нуку-Хива скрылась за кормой, и «Елисавета» шла к Кантону с сандалом в трюме и семнадцатью новыми людьми графа Толстого. Шестнадцать из них строились на палубе; семнадцатая в это время распоряжалась моими детьми.

Короля, как выяснилось, действительно играла свита — пусть пока еще и по свистку Ерофеича!

Глава 10

Интерлюдия

— Повезло нам, что аборигены не особо разбираются в символике белых людей! — утирая пот со лба просипел Коробицын по-английски. Язык он и раньше знал, а за последние полтора года, когда круг общения с цивилизованными людьми состоял в основном из Робертса и капитанов проплывающих судов, подтянул до весьма приличного уровня. — Иначе пришлось бы таскать грузы по эдакой-то жаре во-о-он от того мыса!

— Почему? — не понял капитан «Эбигейл».

— Да потому, дорогой Уоткинс, что эту бухту объявили табу для всех, кроме русских.

— Как же нас тогда пустили?

— Очень просто! Я сказал, что вы работаете на графа Фёдора Толстого. Так что сейчас ваш корабль, фактически, русский. Словам уважаемых людей тут принято верить!

Американец со скепсисом осмотрел собеседника с ног до головы. Босоногий, одежда вся вытертая и в заплатах, русская рубаха навыпуск слабо сочетается с где-то раздобытой голландской шапкой. Где-нибудь в Бостоне или Нью-Йорке таким бродягой вполне могла заинтересоваться полиция. Просто в целях профилактики, пока не спёр чего-нибудь или кого-нибудь не зарезал.

— Вы не так смотрите! — захохотал русский. — С каждой глыбой льда, куском нанки и особенно — бочонком с гвоздями, ящиком с ножами и прочим железом, что сгружают ваши матросы, уровень уважения существенно прирастает.

— Железа тут больше всего! — скривился американец. — Мы давно уже были бы тут, но… Сначала на подходе к Ситке заметили британскую эскадру, и тамошний правитель Баранов попросил меня задержаться на пару дней, чтобы быть независимым свидетелем. Даже оплатил эти дни. Потом море неожиданно разбушевалось, и мы были вынуждены переждать непогоду в порту. К сожалению, уже бесплатно. И тут с юга заявилась «Юнона». Уж не знаю, что оттуда написали, но Баранов потребовал отдать инструменты калифорнийцам.

— Все⁈ — неприятно поразился Коробицын.

— Не совсем! Топоры и ножи нам оставили. Гвозди тоже. А вот лопаты, молотки, мотыги и прочий шанцевый инструмент целиком ушли в Форт Росс, как назвали это поселение. Так я нехватку веса добил обычными кованными прутками. Там за это время пару плавок провели, полученную крицу на прутки и перековывали. Возьмёте прутками? Я почти десять пудов привёз!

— Не вопрос! — широко разулыбался местный представитель России. — Всем буду рассказывать, что они — из волшебной печи русского графа. Расхватают, как горячие пирожки. Кстати, а медных браслетов и колец у вас не завалялось?

— Нет. Был небольшой запас, но я его в Калифорнии выменял, у тамошних индейцев хорошо идёт.

— На что сменяли?

— На пару бочонков «огненной воды». Один бочонок для команды оставлю, второй вам отдам. Думаю, пригодится! А медь-то вам зачем?

— Вы не поверите! Наш «дикий граф» превратил её в местные деньги!

*.*.*

Первые три дня после Нуку-Хивы Ерофеич гонял новобранцев так, будто собирался взять ими Пекин.

Шестнадцать островитян уже получили работу. Двоих Ерофеич приставил к судовому кузнецу, семерых гонял со снастями. Остальные учились ходить на вёслах. Русских слов они знали десятка два. Зато команду «Живо!» выучили первой и понимали без перевода.

— Весло ровнее держать! Не дубину ворочаешь! — орал Ерофеич. — Раз-два! Раз-два!

У правого борта, на длинном конце, шёл тяжёлый баркас. Семеро гребцов работали дружно. Только молодой островитянин с узким лицом всё косился за корму. Звали его Тау. Полное имя я пока не осилил.

Между гребками парень следил за длинной волной. Потом посмотрел на облака, на птиц над мачтами и что-то быстро сказал соседу. Тот ответил. Через минуту спорили уже все семеро.

Ерофеич рявкнул ещё громче. Не помогло.

— Пассажирами быть перестали. До матросов им ещё плыть и плыть.

— Погоди ругаться. Может, дело говорят.

Подозвал Моану. Та выслушала спор, переспросила Тау и показала рукой за левую скулу корабля.

— Из-за чего они спорят?

— Один говорит: это — Наоэро. Другой спрашивает, Науру это или нет. Его отец бывал возле такого острова, а сам он нет.

Тау снова заговорил. Теперь медленнее. Моана нахмурилась, дважды заставила его повторить и наконец разобралась.

— Он видел Наоэро мальчиком. Ходил со старшими людьми. Другой знает остров только по рассказам отца.

— И где же этот Наоэро?

Тау ткнул пальцем в пустой горизонт. Никакой земли там не было. Только сизая черта воды да стая птиц, уходившая в ту же сторону.

— Говорит, скоро увидим.

Ерофеич хмыкнул. Для человека, привыкшего верить компасу, берег, найденный по птицам, выглядел колдовством. Однако ругаться перестал.

К полудню над морем показалась тёмная полоска. Сперва её приняли за тучу. Потом из воды выросли пальмы.

Поднявшись на