Арматор - Виктор Коллингвуд

Было бы у нас железо здесь и сейчас — договор состоялся бы. Но «под обещания» цену задирали так, что у меня волосы дыбом вставали.

Колониальная торговля имеет свою специфику: её ведут только при очень высокой норме прибыли. И нам проще было отказаться от покупки, чем настолько сильно сбить цену.

* * *

Вернувшись в селение, я дождался, когда мужчины разойдутся, и позвал Моану с Теей в сторону. Уединиться не получилось. Дети увидели, что матери уходят, и немедленно решили, что без них обсуждается самое важное событие на острове. Танаоа потянулся к Моане с чужих рук, а Хина заревела, едва Тея попыталась передать её родственнице.

— Архипыч, займи их чем-нибудь.

— Чем я им займу? Они меня съесть хотят.

— Дай им шапку.

Архипыч пожертвовал шапкой и уселся неподалёку. Дети тут же принялись выяснять, на чью голову она налезет целиком.

— Твой отец просто торгуется или, и правда, разочарован? — спросил я у Моаны.

Она удивилась. Тея засмеялась и ответила первой:

— Да тебе кажется!

— Твой отец не позволил приготовить верёвки. За сандал он требует намного больше, чем Камеамеа, а лёд считает красивым подарком, который всё равно растает. И рассказ о топорах он принял не за похвалу, а за доказательство, что я не знаю цены вещам.

Жёны переглянулись. Все требования отца они переводили сами, но принимали его суровость за обычный торг: вождь не мог уступить слишком быстро даже родному зятю, не уронив себя перед старшими мужчинами. Моана уже хотела повторить это, однако я позвал Архипыча.

— Ты говорил, Робертс и Коробицын пересказали тебе береговые сплетни. Повтори!

Он снял с Хины шапку, водрузил её на Танаоа и передал слова англичанина: родственники считали, что дочери вернулись с богатым графом, а тот привёз тестю старое ружьё, кусок тающего льда и ни одного топора.

— Извини, граф-батюшка, я глаза им открыл на то, что их родня про тебя болтает…

Тея перестала улыбаться, Моана тоже посерьёзнела. Они решительным шагом направились к родственникам, где заговорили разом, почти сразу перейдя на крик. Я понимал только с пятого на десятое, но Архипыч коротко пояснил:

— Говорят, граф-батюшка, что родня — сплошь идиоты! Что у тебя на острове из земли камни берут и волшебная печь есть, которая те камни в железо переводит… И что за лёд, который с Ситки везут сам Камеамеа отдавал сандал.

— Это хорошо, что они про лёд не забыли, — заметил я. — Железо ещё надо изготовить, а лёд их отец уже держал в руках.

Туткричать начали уже все, одновременно. Я предпочёл отойти: в семейных делах бывает минута, когда разумнее всего не вмешиваться. Беда в том, что заранее её никогда не угадаешь.

* * *

Пришло около часа, прежде чем Тея позвала меня обратно под навес. Все родичи выглядели утомлёнными прогремевшим скандалом, но Катенуа сидел преувеличенно ровно и говорил веско, подчёркивая, что сейчас мы слушаем не просто главу семьи, а короля острова.

Для начала он поблагодарил меня и богов, что я вернул домой увезенных их за море дочерей живыми, а наших детей — здоровыми. Упомянул и о том, что на Гавайях нашу семью принимали при дворе короля, а на Нуку-Хиву мы прибыли на большом корабле, с подарками и собственными слугами. Ни он, ни остальные родственники вовсе не считают всё это пустяком.

Ого, похоже, моих девочек, что называется «понесло по кочкам», причём их явно поддержали старшие женщины, одни только дочери не могли достичь настолько сильного эффекта.

Дальше Катенуа заметил, что никто здесь не сомневается в моей храбрости и не спорит с родством. Не сомневаются они, якобы, и в том, что другой корабль вёз сюда много товара, включая железо. Однако храбрость не рубит деревья, родство не заменяет железа, а корабли иногда тонут!

Тут он ткнул меня в больное место. Что случилось с «Эбигейл» я понятия не имел: могла попасть в шторм или наткнуться на мель, её могли задержать испанцы у берегов Калифорнии или утопить мстительный коммодор Фрейзер.

«Надеюсь, теперь он перейдёт к разговору о делах!» — подумал я, но ошибся.

Король говорил не только для меня и родни, но и для приглашенных подданных. Он поведал, что на моём острове есть целая гора особого камня и волшебная печь, способная за день дать столько железа, что хватит на дюжину дюжин топоров.

Я прикрыл глаза и еле удержался от того, чтобы не застонать. На соседнем с Ситкой острове действительно нашли руду, и пробная плавка удалась. Но между этим и массовым производством железа разница примерно такая же, как между удачным выстрелом и победой в войне.

Тут король обратился прямо ко мне.

— Отец спрашивает: правда ли, что ты делаешь железо из камня? — перевела Моана.

Опровергнуть слова Моаны значило выставить её лгуньей перед роднёй. Подтверждать всё — означало взвалить на себя неподъёмные обязательства и дать основания для взвинчивания цен. С «богатого буратины» грех не слупить как можно больше.

— На соседнем острове нашли подходящий камень, — сказал я. — Мы испытали печь и получили железо. Новую партию топоров, ножей и пил сделать можно. Сколько именно и за какое время — надо считать.

Моана передала мои слова отцу, посмотрела на меня сердито, но промолчала, видимо решив, что мужу виднее, как вести дела.

— Я запишу то, за что вы готовы отвечать, — тихо сказал Северцев.

Он попросил принести бумагу. Переговоры начались заново, но теперь Катенуа спрашивал уже не о том, есть ли у меня железо, а о том, сколько его будет в следующий приход, и сколько нового льда мы сможем довезти.

Настроение родни явно изменилось, теперь в моих словах и обещаниях никто не сомневался. А Егор Северцев не давал торгу потерять деловой настрой: он отдельно записал топоры и пилы, а ножей поставил ровно столько, сколько я мог обещать без фантазий Моаны. Лёд пошёл особой строкой: вождю причиталась четверть того, что уцелеет к приходу следующего судна. Тея дважды перевела условия отцу, чтобы ни одна сторона потом не ссылалась на недопонимание.

Катенуа быстро сообразил, что родство с человеком, способным привозить железо и зимний холод, стоит дороже одного ружья. Инструмент облегчал его людям работу, а при нужде становился оружием, лёд же оставался диковиной, недоступной соседним вождям, а значит — поднимал его авторитет.

И говорил тесть уже не как разочарованный родственник, а как правитель, решавший, каким