Блич: Целитель - Xiaochun Bai

— Ичиго! — крикнула она. И это был не крик страха. Это был крик отчаяния. Крик человека, который видит, как то, что ему дорого, рушится на его глазах, и он ничего не может сделать. — Ичиго, остановись! Пожалуйста! Это же я! Орихимэ!

Её голос, звонкий и полный слёз, прорезал гул ветра и далёких взрывов. Он достиг монстра. Ичиго-Пустой замедлил шаг. Его голова слегка наклонилась набок, как у пса, услышавшего странный звук. В его движениях не было узнавания. Было лишь смутное, инстинктивное раздражение от этого звука, от этого имени, которое что-то задевало в самых потаённых глубинах его искажённого сознания.

Но он не остановился. Он продолжил движение, его рука с когтями поднялась, готовясь смахнуть назойливую помеху, как он смахнул бы мошку.

В этот самый момент тело Улькиорры под руками Масато дёрнулось. Глаза Эспады открылись. Они были мутными, полными боли, но в них снова загорелась искра того холодного, нечеловеческого интеллекта. Он не сказал ни слова. Он просто действовал. Собрав последние крохи силы, которые дало ему исцеление Масато, он резко оттолкнулся от камня и, как падающая звезда, спикировал вниз.

Он не атаковал с фронта. Он ударил исподтишка, используя остатки скорости и тот факт, что всё внимание монстра было приковано к Орихимэ. Его рука, всё ещё слабая, но с острыми, как бритва, когтями, ударила Ичиго-Пустого в бок, прямо под ребро. Удар был не сильным — сил на это не было. Но он был неожиданным. И главное — он был нанесён тем самым, кого монстр считал уже уничтоженным.

Ичиго-Пустой рефлекторно, с животной скоростью, развернулся. Его когтистая лапа взметнулась, чтобы раздавить источник новой, знакомой угрозы. Но в этот миг, между чисто инстинктивной реакцией на атаку и слепой яростью, возникла микроскопическая брешь. Миг растерянности. «Он ещё жив? Но я же убил его…»

И этого мига хватило.

Орихимэ, увидев, как монстр отвлекается, не раздумывая, бросилась вперёд. Она не бежала от него. Она бежала к нему. Она влетела в пространство между ним и едва стоящим на ногах Улькиоррой и обхватила его тело. Не его ноги, не руку — само его торс, покрытый меловой кожей и чёрными узорами. Она прижалась к нему щекой, закрыв глаза, и зарыдала.

— Прости… прости, Ичиго… это всё из-за меня… — рыдала она, её голос был сдавленным, полным неподдельной, разрывающей душу боли. — Пожалуйста, очнись… Вернись… Я не могу… не могу видеть тебя таким…

Её слёзы капали на его кожу. Её тепло, её абсолютно беззащитная, человеческая нежность сталкивались с леденящей аурой хищника. Она не пыталась его исцелить. Она не пыталась его остановить силой. Она просто… напомнила ему о себе. О том, кто он есть. Не монстр. Не орудие разрушения. Ичиго Куросаки. Тот, кто защищал её. Тот, кому она верила.

И случилось нечто необъяснимое для логики, но понятное для сердца.

Костяная маска на лице Ичиго… затрещала. Трещина побежала от глазницы вниз, к уголку рта. Его тело дёрнулось в её объятиях — не агрессивно, а судорожно, как в лихорадке. Его движения, ещё секунду назад такие уверенные и плавные, стали резкими, неуклюжими. Он попытался оттолкнуть её, но его рука не поднялась для удара — она просто беспомощно задёргалась в воздухе.

Затем он издал звук. Не рык. Не вопль. Что-то среднее между стоном и хрипом. И его ноги подкосились.

Он не упал от удара. Он обрушился, как марионетка с перерезанными нитями. Вся та чудовищная сила, что держала его на ногах, удерживала в этой форме, внезапно исчезла. Не потому, что его победили. Потому что якорь, державший его в пучине, был вырван. Эмоциональная связь, крик Орихимэ, её слёзы, её объятие — всё это пробило брешь в стене чистейшего инстинкта и высвободило то, что было похоронено под ней.

Форма стала распадаться. Не взрывом, а тихим рассыпанием. Костяная маска осыпалась кусками, обнажая под ней бледное, искажённое болью и ужасом человеческое лицо с оранжевыми волосами. Меловая кожа потускнела, потрескалась и стала обычной. Чёрные узоры испарились, как дым. Дыра в груди затянулась последней, но теперь это была обычная, страшная рана на теле подростка.

Ичиго Куросаки лежал на холодном камне, без сознания, его тело было покрыто синяками, ссадинами и следами чудовищной трансформации. Орихимэ, всё ещё обнимавшая его, плакала, прижимая его голову к своей груди.

Улькиорра, стоявший рядом, тяжело дыша, смотрел на эту сцену. На его лице не было ни понимания, ни одобрения. Было лишь холодное, аналитическое неприятие. Он не понимал такого механизма. Для него это было слабостью. Но факт оставался фактом: угроза нейтрализована. Не силой, а чем-то иным, что лежало за пределами его расчётов.

Масато, спустившись с вершины шпиля, подошёл ближе. Он смотрел на лицо Ичиго. На нём не было мира. Было отражение того кошмара, через который он прошёл. И когда тот придёт в себя, ему придётся осознать нечто страшное: он не «победил» своего внутреннего Пустого. Он просто перестал быть его сосудом. И теперь он будет знать, на какую бездну способна открыться его душа. И этот страх, это отвращение к собственной силе, будут преследовать его, становясь новой, более коварной слабостью.

Тишина, наступившая после падения Ичиго, была зыбкой и хрупкой. Её нарушали только прерывистые всхлипы Орихимэ, тяжёлое, хриплое дыхание Улькиорры, стоящего на колене и прижимающего руку к едва затянувшейся ране, и далёкий, приглушённый грохот битв, всё ещё кипевших в нижних этажах Лас Ночеса. Воздух по-прежнему пах озоном, пеплом и кровью, но адское напряжение, сковывавшее всё вокруг, наконец спало.

Масато стоял, ощущая, как его собственная гибридная форма начинает непроизвольно рассыпаться. Пламя феникса на его руках и ногах потухло, оставив после себя лишь лёгкое, тёплое покалывание на коже. Костяные доспехи с треском рассыпались в пыль, а маска-клюв растаяла, как лёд на солнце, обнажив его обычное, усталое лицо с каштановыми волосами, выбившимися из хвоста. Он глубоко вздохнул, впервые за долгое время ощущая вес своего обычного тела, и медленно, почти ритуально, вложил свой дзанпакто, принявший снова форму простой катаны, в ножны на поясе. Звук вхождения клинка в лаковую оправу был тихим, но в этой тишине он прозвучал как точка, поставленная в конце кошмарной главы.

Именно в этот момент,