Блич: Целитель - Xiaochun Bai

в Каракуре. Начинается финальная фаза создания Окэн. Капитаны Готей сконцентрированы там же. Барраган отбыл. Гранц остаётся на точке для наблюдения и дистанционной поддержки. Наша роль начинается сейчас.

Масато медленно опустил руку. Он повернулся к Улькиорре.

— План, — сказал он просто. Не вопрос. Констатация необходимости.

Улькиорра кивнул. Он не стал разводить пространственные объяснения. Он говорил чётко, быстро, как отдаёт приказы компьютер.

— Мы используем Гарганту. Она выведет нас на периферию основного поля боя в Каракуре. Не в эпицентр. Наша цель не Окэн и не Айзен. Наша цель — Гин Ичимару. Он будет рядом с Айзеном, исполняя роль его тени. Наша задача — изолировать его. Создать ситуацию, в которой он сможет нанести свой удар, когда Айзен будет отвлечён на пиковых стадиях ритуала или на финальное противостояние с капитанами. Твоя роль — быть приманкой и щитом. Айзен одержим тобой. Твоё появление, твоя гибридная природа отвлекут его. Ты должен будешь выдержать его внимание, его атаки, достаточно долго. Я обеспечу прикрытие и создам момент для Гина. Всё остальное — на его совести.

Он посмотрел прямо на Масато.

— Есть вопросы?

Масато молчал несколько секунд. План был безумным. Самоубийственным. Но он был также единственным логичным продолжением всего, через что они прошли.

— Нет, — наконец ответил он.

— Тогда идём, — сказал Улькиорра.

Он повернулся и сделал шаг вперёд, к пустой стене шахтного ствола. Пространство перед ним дрогнуло и разверзлось чёрной, пульсирующей щелью — Гаргантой. Не такой грубой и хаотичной, как те, что создавали обычные пустые. Эта была стабильной, контролируемой, словно вырезанной скальпелем.

Улькиорра шагнул внутрь, не оглядываясь. Масато сделал глубокий вдох, в последний раз почувствовав сухой, мёртвый воздух Уэко Мундо. Затем он последовал за ним. В чёрную щель, которая вела не в пустоту, а в самое сердце грядущей бури, где решались судьбы миров и где его, бывшего лейтенанта-целителя, ждала роль живого щита в игре богов и предателей.

_____________***______________

Город Каракура, вернее, то, что от него осталось, лежало под пеленой золотистого, неестественного света. В центре этого ада, на земле, превращённой в стекло и пепел, стоял Сосуке Айзен. Его белая форма была безупречна, если не считать нескольких едва заметных потёртостей. В его руке, спокойно опущенной вдоль тела, догорали последние искры чудовищной духовной мощи, только что выплеснутой наружу. Перед ним, в глубоком, дымящемся кратере, лежало тело Ямамото Генрюусая.

Старый командующий был едва узнаваем. Его могучий торс был покрыт ужасными ожогами и глубокими ранами, его легендарная борода обуглена. Его дзанпакто, Рюджин Джакка, лежал сломанным в нескольких метрах, его пламя давно угасло. Дыхание Ямамото было настолько слабым и прерывистым, что казалось, вот-вот остановится. Он был повержен. Окончательно. Так считали все, кто видел эту сцену — и те немногие оставшиеся капитаны, что ещё держались на ногах по краям поля боя, и сами арранкары Айзена.

Айзен смотрел на своё творение с тем же спокойным, почти академическим интересом, с каким учёный наблюдает за результатом успешного эксперимента.

— Видишь, Ямамото-сан, — произнёс он, и его голос, мягкий и размеренный, странно контрастировал с окружающим хаосом. — Вся твоя мощь, вся твоя ярость, весь твой долгий век служения устаревшим идеалам… всё это оказалось лишь топливом для костра, который я развожу. Ты был символом старого порядка. А порядок, который не может эволюционировать, обречён стать пеплом под ногами идущих вперёд. Я иду вперёд. И ничто, даже легенда о самом сильном шинигами, не остановит меня.

Он повернулся, собираясь отойти, оставив умирающего старика в его кратере. Его взгляд был уже устремлён вдаль, к тому месту, где его подчинённые заканчивали подготовку к созданию Окэн. Дело было сделано.

Именно тогда из-под груды обломков, присыпавших край кратера, что-то шевельнулось. Не тело Ямамото. Нечто иное. Сначала это был лишь слабый, голубоватый отсвет, мерцающий среди чёрного пепла и расплавленного стекла. Затем свет усилился. Он пошёл не откуда-то извне. Он поднялся из самого тела Ямамото. Из его ран, из его обугленной кожи.

Голубое пламя.

Оно было не таким, как яростное, всепожирающее пламя Рюджин Джакки. Оно было тихим, прохладным на вид, почти жидким. Оно не жгло и не разрушало. Оно затягивало. Оно лилось по ранам, как вода, заполняя их, и там, где оно проходило, происходило чудо. Обугленная кожа светлела, трещины сходились без шрамов, сломанные кости с хрустом вставали на место под её напором. Скорость регенерации была невероятной, противоестественной. Это было не просто исцеление. Это было переписывание повреждения, исправление самой реальности на уровне плоти и духа.

Айзен, уже сделавший полшага, замер. Он медленно, очень медленно обернулся. И на его лице, всегда хранившем маску абсолютного спокойствия или снисходительной улыбки, впервые появилось что-то иное. Искреннее, неотфильтрованное удивление. Его глаза, обычно полуприкрытые, широко раскрылись. Он смотрел на голубое пламя, окутавшее тело Ямамото, как биолог смотрел бы на совершенно новый, не подчиняющийся известным законам вид жизни.

— Это… что? — пробормотал он, и в его голосе прозвучала не расчётливая любознательность, а чистое недоумение. — Это не его сила. Это… нечто иное.

Тело Ямамото, поддерживаемое этим пламенем, начало подниматься. Не рывком отчаяния, а медленно, уверенно, как поднимается гора из морской пучины. Его ноги выпрямились. Он встал. Его раны ещё дымились под голубым сиянием, но они были целы. Его глаза, прежде потухшие, снова зажглись знакомым, неукротимым огнём, но теперь в них отражалось не только его собственное пламя, но и мягкий голубой отсвет.

И тогда, позади него, из самого сгустка этого голубого пламени, словно выходя из тени самого исцеления, материализовалась ещё одна фигура.

Масато Шинджи. Его белая форма арранкара была обгорела по краям, местами порвана, будто он прошёл сквозь адский огонь, чтобы добраться сюда. Его каштановые волосы выбились из хвоста и падали на лицо, покрытое сажей и мелкими порезами. Но его глаза… его глаза были устремлены прямо на Айзена. И они горели. Не метафорически. Они излучали комбинированный свет: ярко-золотой, как утроённая мощь его Глаз Истины, и холодный, пронзительный бирюзовый — отсвет силы его феникса, смешанной с чем-то более тёмным, хищным. Этот двойной свет выхватывал из полумрака разрушений каждую деталь, каждый микровыражение на лице Айзена, каждый поток его рэйацу.

Масато не произнёс громкой речи. Не бросил вызов. Он просто, встретившись взглядом с вставшим во весь рост Ямамото, слегка, почти незаметно кивнул. Движение было сдержанным, исполненным глубочайшего уважения, какое только может оказать солдат своему главнокомандующему на поле боя.

— Главнокомандующий, — произнёс он