Блич: Целитель - Xiaochun Bai

Рэяцу Масато взорвалась. Не волной — солнечным выбросом. Голубой свет рванул во все стороны, сметая пепел, разрывая дым, вышибая воздух из лёгких всех, кто находился поблизости. Земля под ним покрылась сетью трещин, будто мир сам инстинктивно пытался отступить от эпицентра. Не было ослепительной вспышки. Было преображение. Его тело не изменило форму. Оно стало ядром. Ядром маленького, голубого солнца, которое зажглось у него в груди и разлилось наружу. Из этого ядра вырвались крылья. Но не два. Множество. Гигантские, раскидистые крылья из чистого, сияющего голубого пламени, каждое перо которых было выточено из сгустков целительной энергии и духовной воли. Они не просто выросли у него за спиной — они стали его спиной, его сущностью. Его тело, облик человека, растворилось внутри этого сияющего аватара. Он не превратился в подобие феникса. Он стал фениксом. Воплощённой регенерацией. Живым мостом между жизнью и смертью, способным латать самые страшные раны мироздания. В центре этого сияющего существа, на месте сердца, мерцала тень его человеческого облика, но это была лишь память. Реальностью был феникс.

Финальный образ был одновременно ужасающим и прекрасным. На земле, в кольце испаряющегося вакуума, стоял Ямамото, держащий в руках чёрное, обугленное лезвие конца — Занка но Тачи, само солнце, сжатое до точки уничтожения. А в воздухе над ним, ослепительно сияя, парил Масато — Тэнсэй Хоко, феникс-целитель, голубое солнце восстановления, чьи крылья из пламени отбрасывали длинные, мерцающие тени на разрушенную землю. Абсолютное разрушение и абсолютное восстановление. Смерть и жизнь, вставшие плечом к плечу не как враги, а как две стороны одной медали, объединённые против третьей силы — силы, отрицавшей и то, и другое.

Айзен смотрел на них. Его лицо больше не выражало ни презрения, ни любопытства. Оно было пустым. Пустым от всякой предвзятой оценки. Он смотрел, как учёный смотрит на совершенно новое, не предсказанное никакой теорией явление. Его разум, всегда на десять шагов впереди, впервые столкнулся с чем-то, что не вписывалось ни в один из его сценариев. Взорванный гибрид, ставший стабильным. Легендарный командующий, восставший из пепла с помощью этого гибрида. И их союз, немыслимый, противоречащий самой природе их сил.

И тут с Масато-фениксом начало происходить нечто. От его сияющих крыльев, от кончиков огненных перьев, стали отрываться крошечные, едва заметные искорки голубого пламени. Они не падали. Они улетали. Десятки, сотни этих маленьких огоньков, подобных сияющим голубым светлячкам, разлетелись во все стороны. Они пронеслись над полем боя, над телами поверженных капитанов, над ранеными шинигами, застрявшими в обломках. И куда бы ни падала такая искорка, там угасающий огонёк жизни вспыхивал ярче. Глубокие раны переставали кровоточить, сломанные кости начинали срастаться, потухшее сознание возвращалось к проблескам осознания. Он не мог исцелить всех полностью — не хватило бы сил. Но он давал им шанс. Шанс выжить. Шанс дождаться конца этой битвы.

Айзен наблюдал и за этим. Его взгляд проследил за полётом нескольких голубых искр. И тогда на его лице появилось выражение, которого никто и никогда не видел. Не гнев. Не раздражение. Прозрение. Прозрение, граничащее с… разочарованием? Не в себе. В чём-то большем.

Он медленно повернул голову, его взгляд скользнул по пустому пространству вокруг, как будто он искал кого-то, кого там не было. И он заговорил. Не громко. Не для своих врагов. Для самого себя. И для тех, кто, как он теперь понял, должен был слышать.

— Гин… — прошептал он первое имя, и в его голосе прозвучала не ярость предательства, а холодная констатация факта.

— Улькиорра… — второе имя, и здесь уже была тень аналитического интереса, пересмотра данных.

— Барраган… — третье имя, и с ним — отголосок чего-то, что могло быть почти… уважением к терпению.

Он замолчал на секунду, его глаза снова вернулись к сияющему фениксу и чёрному лезвию конца. И он произнёс свою последнюю фразу в этой арке. Фразу, лишённую пафоса, полную холодного, почти клинического осознания:

— Интересно. Значит, гниение началось изнутри. —

Он сделал паузу, давая этим словам повиснуть в застывшем воздухе.

— Как… по-человечески. —

И в этих словах, в этой констатации, звучало не поражение. Звучало признание. Признание того, что его безупречный, рассчитанный до атома план, его возвышение над понятиями добра и зла, жизни и смерти, было подточено самым иррациональным, самым непредсказуемым фактором из всех — человеческим фактором. Предательством, рождённым из личной мести. Холодной логикой, обратившейся против создателя. Древней гордыней, вышедшей из-под контроля. И состраданием целителя, отказавшегося принять отведённую ему роль расходного материала.

Он стоял перед ними — бог, создавший себе новых титанов для битвы, и обнаруживший, что титаны обрели свою волю. И теперь ему предстояло сразиться не с предсказуемыми врагами, а с живым воплощением той самой хаотичной, непросчитываемой жизни, которую он так стремился превзойти.

Глава 80. Против бога

Тишина, наступившая после пророческих слов Айзена, была не мирной. Она была предгрозовой, насыщенной невысвобожденной энергией, как туго натянутая тетива гигантского лука. И эту тишину разорвал не крик, не заклинание. Её разорвал шаг. Всего один шаг Генрюусая Ямамото.

Он не побежал. Он не воспользовался Шунпо. Он просто шагнул вперёд. Но в этом шаге была сконцентрирована тяжесть тысячелетий, ярость солнца и неумолимость тектонического сдвига. Земля под его ногой не треснула — она испарилась в радиусе метра, оставив после себя идеально гладкую, оплавленную воронку. Хигаши: Кёкудзитсу дзин — Меч Восходящего Солнца — уже работал. Чёрное, обугленное лезвие Занка но Тачи даже не светилось. Оно было воплощённой пустотой, куда было втиснуто всё пламя мира. И всё, к чему оно прикасалось, просто переставало существовать.

Айзен, ещё секунду назад аналитически наблюдавший, среагировал с присущей ему сверхчеловеческой скоростью. Он отпрыгнул назад, его тело растворилось в вспышке перемещения. Но Ямамото даже не стал его преследовать. Он просто продолжил идти. Его вторым шагом он настиг точку, где только что был Айзен. И там, где ступила его нога, не осталось ничего. Ни пыли, ни молекулы воздуха — лишь идеальная пустота, затягивающаяся с шипением из окружающего пространства.

Айзен материализовался в двадцати метрах, его лицо было бесстрастно, но в его глазах промелькнула тень переоценки. Он поднял руку, и пространство перед ним исказилось, сгустившись в полупрозрачный, дрожащий барьер — попытка манипуляции реальностью, чтобы остановить неостановимое.

Ямамото не стал рубить барьер. Он просто поднял