Четыре года до Солнца - Алексей Котейко

сменил Давида в арьергарде, и в свою очередь нарвался на засаду. На этот раз установка стреляла одиночными и появилась из стены, но Линдхольму крайне не повезло: единственный выстрел, который турель успела сделать прежде, чем её «срезал» быстро среагировавший Хургадай, попал точнёхонько в грудь шведа. Леон был настолько раздосадован случившимся, что Гилфрид даже не рискнул что-то говорить.

Француз быстро окинул взглядом «тела», потом потянул с пола Баранова, прислонил его к стене и, подступив боком, взгромоздил русского к себе на плечи. Придерживая ошеломлённого Василия левой рукой и держа в правой винтовку, Арно распорядился:

– Космо, возьмёшь Юхана. Хургадай – Гилфрида. Будем надеяться, что в третий раз нас уже не накроют.

Нагруженная тройка заковыляла дальше по лабиринту и ещё через десяток-другой метров, подстрелив пару статичных невооружённых мишеней, миновала финишные ворота. На другой стороне тира уже ждал свой взвод сержант Чесюнас. Увидев выходящих со второго маршрута кадетов, перемазанных в синей краске и волокущих на себе «убитых», литовец иронично изогнул бровь, но ничего не сказал. Арно, сгибаясь под тяжестью рослого крепыша Баранова, добрёл до сержанта и, осторожно опустив русского на пол, вытянулся:

– Отряд прибыл, докладывает кадет Леон. Потери – три человека.

– Вольно, кадет, – кивнул Чесюнас. – Звёздный десант своих не бросает?

– Так точно, сержант.

– Можете пока передохнуть.

Василий с Леоном вернулись к остальным. Француз огляделся по сторонам. Они пришли далеко не первыми, но, к радости Арно, Колбрейн со своим отрядом закончил маршрут намного позже. Причём из лабиринта вышли сперва Эндрю, Ренци и парень с невыразительной, какой-то вечно сонной внешностью – Гилфрид вспомнил, что его фамилия Новотный, а имя, вроде бы, Радек – и только следом появились ещё трое, с синими следами попаданий.

В целом из взвода ни один отряд не завершил маршрут без потерь. Самым везучим оказался шестой номер, который вёл китаец Симэнь: у них подстрелили только двоих, и, похоже, в том отряде тоже кто-то знал традиции звёздного десанта, потому что «убитых» вынесли из лабиринта уцелевшие бойцы. Последним, не скрывая гордой улыбки, вышагивал сам Симэнь, с винтовкой наизготовку и ещё двумя, подвешенными на плечи.

О'Тул с интересом следил за пришедшими после них отрядами. Помимо шестёрки Симэня, ещё в одной пятёрке, оказавшейся на седьмом маршруте, «убитых» тоже не оставили на поле боя. Из бойцов Аронсона уцелел только один, причём сам Аронсон тоже попал под обстрел. Был отряд, в котором оставшиеся не окрашенными бойцы почему-то посчитали нужным притащить сержанту только винтовки павших, пока сами «убитые» вышагивали следом. Когда последние из кадетов оказались на другой стороне лабиринта, и взвод опять выстроился перед Чесюнасом, литовец оглядел их, поднял голову к потолку и скомандовал кому-то:

– Сложность та же, полное обновление рельефа. И пусть будет зелёный заряд, – потом посмотрел на новобранцев. – Идёте в прежнем составе, смещение по воротам на два номера. На обратной стороне отряды будут переформированы. Надеюсь, зелёных пятен я увижу меньше, чем синих.

* * *

После чётырех часов тренировок Гилфрид ощущал себя полностью опустошённым. На его защитных элементах добавилось красочных пятен – правда, из шестнадцати заходов О'Тул попался турелям только в шести. Дважды ему самому выпало формировать отряд, и в первый раз он сохранил тот же самый состав, который набирал Арно. Увидев это, Чесюнас при втором назначении Гилфрида командиром специально отметил:

– Без «кумовства», – и ирландцу пришлось отправиться на маршрут без друзей.

Впрочем, правило «без «кумовства» распространялось на всех, и в конце концов О'Тул пришёл к выводу, что это очень верное и нужное правило. Отряды выдавали очень разные результаты, далеко не все укладывались в отведённые двенадцать минут норматива, кто-то умудрялся расстрелять боеприпасы прежде, чем достигнуть финиша, и получал щедрый заряд красочных пуль от турелей, не имея никакой возможности защититься.

Кое-кто обменивался обоймами, или собирал дополнительный боекомплект с «убитых». С каждым новым прохождением тира всё больше отрядов тащили до финиша попавших под обстрел соратников, иногда, правда, мухлюя: «трупы» вроде бы висели на плечах товарищей, но шустро перебирали ногами, облегчая задачу по переноске. Гилфрид увидел всё это сам, когда в один из маршрутов оказался в отряде, промчавшемся через лабиринт за четырнадцать с половиной минут и поставившем рекорд дня.

В тот раз кадетов вёл немного нервный Эрнандес, предложивший на входе новую тактику: падать плашмя при опасности попасть под огонь турелей. Идея испанца себя полностью оправдала – маршрут был пройден быстро и без потерь, и О'Тул, усевшись прямо на полу неподалёку от Чесюнаса, наблюдал, как литовец, отвернувшись от финишных ворот к стене, наблюдает за огромной проекцией лабиринта и мечущихся в нём фигурок. Вот сержант повёл рукой с надетым манипулятором, приближая один из маршрутов и внимательно всматриваясь в детали.

«Они, пожалуй, и запись делают», – подумал Гилфрид, устало упираясь лбом в ствол винтовки.

Тренировка подошла к концу и взвод снова выстроился в шеренгу. Литовец, снимая манипулятор, окинул кадетов довольным взглядом:

– Неплохо. Но можете лучше. Кадет Рёдер!

– Я!

– С каких пор трупы научились ходить?

Вызванный Чесюнасом парень досадливо нахмурился.

– Вам – как командиру – три дня карцерного пайка. Кадет Хафтар!

– Я!

– Три дня карцерного пайка. Собирать магазины с убитых – правильное решение. Но триста двадцать четыре выстрела на сто мишеней? Вы что, вообразили себя пулемётчиком? Кадет Мбунгу!

– Я!

Пока сержант продолжал раздавать наказания, Гилфрид прикидывал, успеют ли они полноценно поужинать. Есть хотелось, но смыть с себя пот и краску хотелось сильнее. К тому же предстояло отмывать и отчищать от ярких пятен броню и оружие, а это дополнительное время и силы. За результаты тренировки он не переживал – наученный Арно, ирландец, хоть и несознательно, пресекал в своих отрядах любые попытки мухлевать, даже если сам шёл только подчинённым.

– Кадет Арно!

– Я!

– Поощрение в личное дело.

Француз оторопело смотрел на сержанта.

– Кадет Кеала!

– Я!

– Поощрение в личное дело.

Раздав ещё с десяток поощрений – в основном тем, кто на первом прохождении выносил с поля боя товарищей, либо командовал отрядом, наиболее результативно по времени или точности прошедшим маршрут – сержант скомандовал:

– Вольно! Взвод, направо! В камеру очистки – бегом!

Камера очистки оказалась просторным помещением с очень низким потолком. Едва кадеты вошли внутрь и дверь за ними закрылась, заработали распылители, и успевшая подсохнуть краска стала быстро стекать на пол, перемешиваясь в цветных лужицах. Запахло озоном. О'Тул инстинктивно зажмурился, когда на лицо упали первые капли, однако затем расслабился и открыл глаза. В камеру определённо подали не воду, но этот растворитель был, похоже, совершенно безопасен для