Путь в пустоте - Данила Скит

на бочке, отбирал мечи, которые она неуклюже таскала их по полу без его разрешения. Острие меча проделывало глубокую щербину на стальной решетке, следуя за клинком. Проявителю приходилось фиксировать оружие кодом, чтобы Медея до него не добралась. Ведь он часто чистил их, а она помогала ему делать это правильно — снизу-вверх, как сама учила.

Со временем Эсхекиаль обнаружил, что привязался к Медее гораздо больше, чем рассчитывал.

— Прозвучала тревога. Вы опять искали эту девочку в вентиляции? — даже капитан начал замечать, что при объявлении тревоги Эсхекиаль прежде всего заботится о Медее, а потом уже об остальных.

— Искал. Вас это беспокоит?

— Подобная симпатия — непростительная слабость для храмовника. Если она повлияет на безопасность корабля… — Анман помедлил, не решившись упрекнуть Эсхекиаля в его методах. — Научите девчонку соблюдать технику безопасности, вы же столько времени проводите вместе. Ребенок совершенно не понимает, что такое опасность.

— Не волнуйтесь, капитан. Когда я соберусь отлупить Медею, она будет знать, за что.

С тех пор он только грозился, но ни разу не поднял на нее руку. Однажды его мягкость кого-нибудь погубит.

— О, господин Эсхекиаль. Неужели у нас завелись чудовища? — в отсек гидропоники ввалилась Дарина, невысокая женщина лет пятидесяти, с грубыми морщинами на лице и конским хвостом седеющих волос. В руках она держала ящик с луком, уперев его в бедро.

Вслед за ней забежали дети.

— Никаких чудовищ, кроме тех, что поедают клубнику, — Эсхекиаль уже привык, что дети бывают очень прожорливы.

За последние десять лет рождение Фидгерта и Анны было единственным чудом на корабле. Кто мог решиться на детей в замкнутом пространстве, наполненным чудовищами? Некоторые называли Берту сумасшедшей, иные считали ее слишком эгоистичной и не забывали упрекать каждый раз при встрече. Все упреки прекратились после третьей волны нападения, когда Берта родила близнецов прямо под чудовищем, наставившем на нее свои острые жвалы. Эсхекаиль успел снести ему башку, но Берта умерла от разрыва сердца, тихо плача и накрывая детей своим телом. Храмовник поднял младенцев, обрубив пуповины мечом и отнес их доктору Грегори.

«Семь месяцев, организмы вполне жизнеспособны», — тогда сказал он. — «Им повезло, что эта тварь не напала на мать месяцем раньше. Я попробую выходить их, но ничего не обещаю».

Отсутствие гарантий храмовника не смутили. Если ничего не обещают, значит, будут стараться изо всех сил. Этого было вполне достаточно.

— Куда?! — воскликнула Дарина, удерживая за шкирку белокурого Фидгерта, метнувшегося к клубнике. — Клубнику не драть! А ну марш отсюда! Господин Эсхекиаль, могу я чем-то помочь?

— Да. Разгрузи Медею от лишней работы, ей нужно совершить несколько рейдов по расписанию.

— Так нет никакой работы. Охотников помочь здесь хватает. Половина шатается туда-сюда, чтобы не отскребать грузовые склады от остатков плесени. Капитан Анман сказал, чтобы я не принимала никого. Бездельники.

Глава 8. Всего лишь пешка

Усталость навалилась сразу, как только захлопнулась дверь за его спиной. Эсхекиаль отстегнул пояс с мечом, распустил завязки на тунике и потянул ткань. Сняв одеяние и кольчугу, он опустил их на спинку стула, аккуратно, как полагается — крестом вверх.

В космосе храмовнику частенько не хватало воли. В памяти возникали дикие поля русской равнины, бескрайние, как его тоска по родине. Алый закат разливался по небу и ветер приносил запахи. Разные запахи — жаркого лета, мокрой осени и живой весны, та пахла солнцем и прелым навозом. Живя на земле, в тесной келье, храмовнику так же частенько не хватало места, и он уходил в поля пасти стада коров.

В космосе ветра не было, не было здесь и закатов. Среди вороха нановолокна и стали теснились узкие коморки, наваливая на плечи непомерную усталость. Так что бежать было некуда.

Космос пугал тишиной, простирающейся от края и до края вселенной, густой, подавляющей тишиной, поглощающей все звуки. Наверное, поэтому большинство на корабле предпочитали болтать с утра до ночи. Люди боялись молчать. Пока на корабле есть атмосфера и воздух в легких, разговоры не утихнут до самого Марса. Голова храмовника раскалывалась пополам. Люди спасались от пугающей тишины, что была снаружи, а ему сидеть запертым наедине с собой и затыкать уши.

Эхекиаль присел на стальной табурет с треснувшей ножкой и положил меч на колени. Много всякого добра пострадало в впервые дни полета: бортовая нейросеть, податливые стены казарм, полные кастрюли еды в столовой — что-то просто вышло из строя, а где-то побывали морды голодных тварей. Неизвестно, чем табурет им не угодил. Храмовник нашел его посреди коридора с ядовитой трещиной посередине. Ножка почти отвалилась, но он все равно утащил его к себе, чтобы починить. Он всю жизнь этим занимался, почему сейчас должно быть как-то по-другому?

Для починки он использовал Пламя. Сталь плавилась, подчиняясь силе, сравнимой разве что с ядерным зарядом самой мощной из атомных бомб.

Однако, Эсхекиаль недооценивает его. Пламя гораздо сильней. Просто это все, на что хватало воображения, он боялся даже думать о том, на что еще оно способно. Тело человека слишком слабое, чтобы выдержать такую мощь. Скорее, оно сгорит дотла, нежели впитает в себя хоть сотую долю. Непонятно, почему Пламя его пощадило. На его месте должен быть кто-то другой.

Приваривая ножку, Эсхекиаль всего лишь хотел собрать по частям разбитую вдребезги судьбу человечества. Надеюсь, Пламя меня поймет, думал храмовник, выбивая белые искры из длинных пальцев. Дурацкий табурет, совсем Пламени не по статусу. Но тогда, в самом начале пути, он находил в этом хоть какое-то утешение.

Мозолистая ладонь проходилась по гладкому лезвию — от гарды до самого острия. Эсхекиаль положил меч на колени плашмя, так, что видел в нем свое отражение. Навис над ним грузной скалой. В начищенной до блеска стали полыхали белым Пламенем глаза. Они казались пустыми и страшными, а язычки огня, вырывающиеся из глазниц, подпаливали бесцветные брови. Под ладонью дребезжала сила, поджигая заточенный клинок. Сталь горела, холодный белый свет ложился на обшарпанные стены казарменной коморки, на тумбу, длинный шкаф, на толстый матрас в углу, стол, книги и шахматную доску с блеклыми фигурами. Свет пометил скудное убранство длинными тенями на стенах.

В какой-то момент выскочил вороной конь, сделанный из дерева и стали, он задрал голову, разметав гриву по потолку, и почти сразу же сгинул. Тени извивались и дрожали, словно испуганные призраки из детских сказок, понявшие, что дети, верившие в них, уже давно выросли.

Храмовник поджигал клинок всякий раз, когда хотел почувствовать боль. С Пламенем приходили муки, они как непрошенные гости, несшие с собой золотые дары.