Путь в пустоте - Данила Скит

Эсхекиаль и сам не знал, почему каждый день раздувал Пламя. Быть может, чтобы не потерять сноровку? Время в пылу боя сжимается до горошины, противник не будет спрашивать, готов ли ты сражаться. Сила хлынет, поджигая вены, суставы перестанут слушаться, мышцы задубеют, в висках набатом застучит пульс — вот плата за нежелание наполнять себя Пламенем каждый день. А то и вовсе сгинешь, как все остальные. Эсхекиаль помнил, как выносили трупы из белых комнат. Смерти он не боялся, просто не хотел оставлять пассажиров без надежды на выживание. Поэтому поджигал себя, как фосфорную свечку, изо дня в день.

Без тренировки Проявитель лишь бесполезный кусок мяса. Главное поле боя — его собственное тело.

Или он боится потерять силу и каждый раз проверяет, на месте ли она?

На самом деле Эсхекиаль просто хотел почувствовать себя живым. Боль как нельзя лучше помогала напомнить ему об этом. И чем больнее, тем живее он себя чувствовал. Казалось, его страдания хоть как-то оправдывали то, насколько быстро он становился расчетливой мразью. Его хладнокровие уже давно перевалило за грань рассудительного спокойствия, превратившись в полное отсутствие чувствительности. Иногда тела, и чаще — души. Эсхекиаль ощущал себя не человеком, а машиной. Ловил себя на мысли, что воспринимает людей как сухие цифры в расходных сметах, и старается не заглядывать лишний раз им в глаза.

В каюте, судя по запаху, отказала система вентиляции. Пряная залежалость старого матраса пропитала даже стены. Запах стал сильнее, когда его чувства обострились. Вместе с осязанием и слухом, хотя он вовсе не хотел слышать, как копошатся люди на корабле, или как звенели цепи в одной из спален верхнего яруса, порою ему мешал даже треск растущих растений в отделе гидропоники. Стебли тянулись вверх, издавая звуки, похожие на тихое шуршание прибоя. Побочный эффект его силы — такова была плата за живительную боль.

Призрачные тени перестали дрожать, в последниий раз раскрыли икаженные ужасом рты, вытянулись, став тонкими, словно ниточки, а затем оборвались, окончательно растворившись во мраке. Пламя в глазницах храмовника погасло. Его тонкий слух уловил размеренные шаги. Они были слишком настороженными, чтобы не зайти к нему в гости. Капитан боялся его сильнее, чем все остальные на корабле и явно раздумывал до последнего, стоит ли наносить непрошеный визит храмовнику. Оно и понятно, капитану каждый день приходилось тягаться с Пламенем, чтобы продавить хоть один свой приказ.

К тому времени, как он подошел к двери, Пламя полностью исчезло. Эсхекиаль остался сидеть на табурете посреди комнаты, похожий на сгорбленного, уставшего старика. Бесцветные глаза его ничего не видели. Проявитель только сейчас заметил, что не включил свет.

— Войдите, — сказал он громко, прежде чем в дверь постучали.

Тихо скрипнув, металлическая дверь откатилась в сторону.

— Вечер добрый, — Анман вошел, безуспешно оглянувшись вокруг — темнота. — Какой тонкий у вас слух… знали, что кто-то стоит за дверью?

— Громкие шаги — любой бы услышал.

Если бы ты знал, что я способен услышать, подумал Эсхекиаль. Со старой Земли капитан Анман взял с собой не только эксклюзивный алкоголь, оплаченный местной элитой, но и несколько тарабайт гало-проекций фильмов для взрослых.

За десять лет скитаний тонкий слух храмовника доложил ему о каждом на корабле. Капитан не единственный, кто имел свои секреты. Просто они были совсем не интересными. Например, блондинка Селестия, что варила довольно вкусную похлебку на кухне, частенько любила посапывать у него в каюте. Капитан пустил ее в свою постель, несмотря на большую любовь к экранному искусству. Быть может, ее занесли туда большие груди, похожие на дыни. Анман был падок на все большое и теплое. Эсхекиаль предпочитал молчать о подобных вещах, как человек, вежливо хранящий чужие секреты. Он вынет их, если придет время.

— Прошу прощения, что помешал. — Анман осторожно нащупал входную панель и шлёпнул по выключателю. Зажегся свет. — Если Проявитель — вот так, сидит в темноте, значит, в этом имеется какой-то смысл.

— Ничего важнее обычной усталости. Я уже давно не молюсь… вернее, только перед боем.

Храмовник словно прочитал его мысли, хотя Анман знал, что Эсхекиаль делать этого не умеет. Капитан действительно подумал, что тот ищет тишины и спокойствия в молитве. Так, кажется, развлекаются храмовники за неимением сочной женщины в постели. И все-таки странный народец, эти монахи. За стенами корабля темноты хоть отбавляй — целый космос, им и этого мало, дай помучать себя темнотой в каюте. Хотя, как капитан, Анман одобрял экономию энергии.

— Надеюсь, редкая молитва никак не скажется на вашей эффективности, — капитан начал с учтивой вежливости, хотя Проявитель понимал, зачем он здесь. Анман пришел уговаривать его сделать пространственный прыжок. Дурная затея, которая не принесет ничего хорошего.

— Чем дальше мы от аномалий, тем меньше требуется Пламени. Иногда частая молитва бывает во вред.

— Правда? А я думал, чем больше, тем лучше. Что-то вроде накопительного эффекта.

— Ошибочное убеждение. Молитва укрепляет Пламя, — возразил Эсхекиаль. — Но все зависит от чаяний сердца. Хорошая молитва дает много сил, плохая может навредить.

— Это как?

— Не думаю, что вы действительно хотите знать.

— Мне нужно быть уверенным, что корабль дойдет до точки назначения. Если успех путешествия зависит от качества молитвы… простите, но это сомнительная гарантия.

Капитан не доверял ничему, что нельзя было измерить или потрогать, и "хорошая молитва" звучало как что-то совсем оскорбительное, или смешное — он еще не решил. В любом случае, с этим нельзя было долететь до Марса.

— Не беспокойтесь, я все контролирую, если вы об этом, — Эсхекиаль встал, отодвинув табурет к столу, тот противно скрипнул сталью о ржавый пол. — Правда, последний монстр меня сильно измотал. С ним пришлось быть слишком осторожным.

— Это повлияло на вашу форму?

— Хотите знать, смогу ли я спасти корабль, если случится катастрофа? — Эсхекиаль не хотел уступать Анману, в какой бы момент он не озвучил свою просьбу.

Прыжок в гиперпространство не просто дурная затея, она напоминала одержимость отчаянного пьяницы, готового на все, чтобы получить еще один стаканчик горячительного. На капитана давили толстосумы с верхних ярусов, бесконечный космос и собственное упрямство. Такие как Анман великолепно лавировали между астероидов, но отвратительно выносили одиночество. Ему хотелось вернуться в цивилизацию, к шумным городам, вкусной пище и твердой земле под ногами. Раньше капитан ревностно относился к безопасности корабля, но с каждым миллионным километром от Земли его рвение таяло.

— Я — капитан. Было