Вы пришли умереть - Байтал Джи

— Нет. Я знаю много плохих словечек. Но мне показалось, что вонючка — достаточно угрожающе и злобно, но при этом немножко со смешникой. Мы же с тобой друзья, — разочарованно ответил Каэль.

— Да кто же с вонючками дружит? — хохоча поддразнивал бога Эстебан, утирая слёзы.

— Ладно тебе. Прекращай паясничать и давай двигаться дальше.

— А мы куда-то спешим? У тебя же всё время мира в руках.

— Не спешим. Видимо, человеческая дружба меня порядком утомляет, — угрюмо сказал Кай.

— Да ладно тебе, боженёк, не обижайся. Я же любя, — Эстебан отряхнулся и подошёл к Каю поближе. — В моём мире юмор, как социальный клей, сближает и растапливает лёд. Но да, может я чуточку перегнул, — могильщик приобнял бога за плечи и карикатурно смахнул невидимые пылинки с пальто.

— Ладно, — натужно протянул Каэль, — чего злиться на собственное творение. Это как на глупого ребёнка злиться, что он гримасничает.

— То-то же, папаша. Могу ли я звать тебя папочкой?

— В тишине мы дела не переделаем?

— Неа, — парировал Эстебан. Он снял с Каэля шляпу и надел на себя. — Мой дорогой Холмс, какие тайны и загадки ожидают нас дальше? — немного глупый взгляд Кая, как у щенка, дал понять, что отсылку бог не понял, потому Эстебан широко улыбнулся и добавил: — Мистер бог, вперёд к приключениям?

Каэль заулыбался и кивнул. Он отобрал шляпу. Искорки испепелили её, а костюм преобразили в более удобный: льняные брюки и белоснежное хлопковое поло с коротким рукавом, а на ногах вместо узких туфлей красовались кожаные коричневые сандали.

— Я так понимаю, мы на Сицилию собрались?

— Мы обязательно отправимся туда, дружище, но пока мы отправляемся на кладбище.

— С работы и на работу. «Ура», — саркастично сказал Эстебан.

Каэль взял Эстебана под руку, и потоки ветра закружили их. Через пару мгновений они уже стояли возле сторожки могильщика и наблюдали, как Эстебан достаёт из штанов блокнот и указывает Теоне место захоронения её бабушки.

— Фух, на этот раз меня даже не сто… — осёкся Эстебан и скорчился от приступа тошноты, — шнило… Не стошнило! Победа! — он вскинул руки вверх, напряг все мышцы на лице, так, будто он — штангист на пике поднятия такого веса, что в пору только богатырю.

— Прекрати баловаться, дело серьёзное. Давай, возвращай лицо в его, ну, лицевость, — нервно сказал Каэль, очертив в воздухе круг.

— Ой, ну и больно надо было, да пожалуйста, — ехидно подначивал бога Эстебан, — Ладно, так что нам тут нужно сделать? Подкинуть твой этот дневничок?

— И пистолет.

— А пистолет зачем?

— Это для ошеломляющего эффекта.

— Ничего не скажешь: внезапно материализовавшийся огнестрел в твоей сумке действительно ошеломляет…

— Оставь сарказм! Так надо! Слушай что умный человек тебе говорит.

— Умный человек не знаком с нашими системами, но мне его слушать?

— Ой, да что будет от одного пистолика? На планете 3.4ЕЕ ими дети игрались и ничего!

— Ну так и у нас играются. Игрушечными.

— Ну а на 3.4ЕЕ настоящими игрались, заряженными, и ничего! Так родители приучали к ответственности за каждую твою сиюминутную эмоцию, считай, с пелёнок.

— Погоди. Что?! — вскрикнул Эстебан и спешно прикрыл рот от ужаса, сам не понимая, чего он боится больше: быть обнаруженным своей ранней версией, или информации, которую только что получил.

— Ну, решение эксцентричное, да, спорить не буду, но эффективное. Процент убийств детьми именно из огнестрелов был невысок — сорок процентов против шестидесяти пяти у взрослых. Преимущественно дети душили или расцарапывали жертве неглубокие раны и в них наносили густой слой фекалий. А вот огнестрел — великодушная милость, которая бездушным оболочкам неведома.

— Я даже не знаю, что тут сказать, но тогда вот эти сорок процентов, получается, были с душой?

— Нет, не были. Они были из лентяев, которым не хотелось придумывать что-то изощрённое и мучительное.

— А ну… Обязательно вообще на той планете было убивать? Это часть госпрограммы? Их философии? Как вообще ты это допустил? — Эстебан раскраснелся, сосуды в глазах налились кровью, он не переставал теребить воротник, а взгляд блуждал от могильных плит до ледяного лица бога, который недоумевал, что вызвало такую бурную реакцию.

— Я допустил? Мне ещё одну лекцию тебе провести, как создаются планеты? Эстебан, дружище, мы — наблюдатели. Мы не вмешиваемся в развитие планет. В чём будет чистота эксперимента, если мы будем контролировать каждый шаг, хвалить и одаривать за хорошее и наказывать за плохое? Планета — ответственность её обитателей и точка.

— Но дети… Смерти…

— Это вид такой, тут ничего не поделаешь. В этот раз мы намешали слишком нестабильные характеристики. Поиск души — дело непростое, сам понимаешь. Вот и получилась планетка писихвостов.

— Психопатов.

— Да, их. Не думай про них. Они давно в архивном хранилище в виде букв, символов и прочих отчетных данных. Мы слишком долго болтаем, Эст, пойдём дело сделаем и на следующей точке поговорим?

— Подожди, а как мы незаметно тут проскочим? Я тогда за ней следил, чтобы письмо твоё отдать, её локация просматривается из моей будки.

— Так сделаемся невидимыми?

— Ну, конечно. Невидимость. Как я сам не догадался.

Каэль дотронулся до ладони Эстебана, и его кожа приобрела серебристый отлив, сверкающий и переливающийся под прямыми солнечными лучами. Кожа бога, казалось, не изменилась, он лишь поправил шляпу и отряхнул поло от пыли.

Пока они шли к Теоне, Эстебан заметил, что следов они не оставляют. Они, словно призраки, парят над землёй и плывут в пространстве и времени, не оставляя за собой даже тени или звука.

Каэль подошёл к оградке и сосредоточенно посмотрел на Теону, которая заходилась в рыданиях, лежа на могиле бабушки. Что-то внутри него было не так. Ощущение, которое он испытывал, было похоже на печаль или сочувствие, но только если бы эти чувства выкрутили бы на максимум и ещё и ударили чем-то тяжёлым в область солнечного сплетения. Ощущение скованности в горле напугало бога, ещё больше его напугало желание лечь рядом и начать истошно вопить, гладя Теону по спине и волосам, выказывая боль от её утраты, разделение этой боли.

Он переступил через оградку и присел на корточки. Лицо девушки было багрового оттенка, влажное и липкое, венки на висках вздулись, губы распухли. «Ангел», — прошептал он, заворожённо всматриваясь в каждую морщинку, будто пытаясь поглотить её боль, раствориться в чарующей сладости тоски. Боги никого никогда не теряли. Их существование лишено потрясений и драмы. Утрата Даны — единственное, что хоть немного было похоже на человеческую тоску по любимому человеку.

Он вдруг подумал о том, что испытывала Дана, когда очередная планета