Король старьевщиков - Кассандра Клэр

– Лин Кастер, – произнес Арон. – Я твой эксиларх, твой гадоль хадор [3]. Смотри на меня.

Она неохотно подняла взгляд. Он стоял совсем рядом, в нескольких дюймах от нее. Теперь она видела, что его глаза были не янтарными, а бледно-желтыми, как пески пустыни, как будто со временем они приобрели цвет ландшафта, по которому он проезжал во время своих странствий.

В зале наступила полная тишина. Лин слышала свое дыхание. Их взгляды встретились. Наверное, еще никогда ее не рассматривали так пристально. Ей казалось, что Арон способен заглянуть ей в душу, силой воли расколоть панцирь, в котором она пряталась, изучить каждую ее мысль и эмоцию, проникнуть в самые дальние уголки ее сознания в поисках правды и лжи.

Лин снова охватил тошнотворный страх, сердце бешено билось, и какой-то голос нашептывал ей: «Перед тобой Арон Бен-Иуда, эксиларх, потомок Иуды Льва. Он ищет в тебе некий знак, подтверждение того, что ты – та, за кого выдаешь себя, Возрожденная Богиня, которой суждено вновь встретиться с ним и объединить силы. Наверняка в тот момент, когда эксиларх впервые взглянет на Богиню, должна вспыхнуть какая-то божественная искра, сверхъестественное пламя. Он ждет, что почувствует в тебе этот огонь».

Ей было совершенно ясно, что он ничего не почувствовал.

Он отошел, отвел взгляд. Лин хотелось опустить голову и уставиться в пол, но она приказала себе смотреть вперед, несмотря на то что сердце в груди стучало, как молот.

Арон произнес ровным голосом:

– Что ж, ты не первая девушка со времен Раскола, которая объявляет себя Возрожденной Богиней. Даже не первая в этом году. Мне известно, что не следует питать больших надежд. Как и Санхедрину. Поэтому они в конце концов решили не сопровождать меня в поездке сюда. Но если ты пройдешь первое испытание, я призову их.

Не хочу напрасно тратить их время. Арон не сказал этого вслух, но было ясно, что именно это он и подумал. Лин ощутила раздражение, но сказала себе, что сердиться на эксиларха глупо. Он не доверял ей и был прав. Ей это известно лучше, чем кому-либо другому.

– Первое испытание? – повторила она. – Сколько же всего их будет?

– Давай сначала сосредоточимся на первом, – вмешался махарам. – В конце концов, если оно пройдет не так, как должно, второго не будет. О времени тебя известят.

Лин сделала реверанс. Реверансы были не в обычае у ашкаров, они были приняты в Кастеллане, но она подумала, что сейчас это не имеет значения.

– Я была бы вам очень благодарна, если бы мне сообщили заранее, – сказала она, – поскольку я занята. Я должна прежде всего заботиться о своих пациентах.

– Прежде всего? – Эксиларх приподнял брови. – Это для тебя важнее долга перед твоим народом?

Лин решительно выставила вперед подбородок.

– Речь идет о жизни и здоровье людей, эксиларх, – отрезала она. – Как сказала Богиня, для нас, ашкаров, жизнь превыше всего. Даже долга.

«Ни один пациент не умрет из-за твоих прихотей, – подумала она. – Я этого не допущу. И неважно, чего это мне будет стоить».

Эксиларх лишь молча прищурился, словно прочел ее мысли. Не говоря больше ни слова, он повернулся к ней спиной. Махарам со своего возвышения сделал Лин знак: аудиенция окончена, ей следует уйти.

Выйдя из шуламата, она остановилась на ступенях, чтобы отдышаться. Неужели она задержала дыхание? Она не знала; голова жутко болела. Она могла думать только об одном: до первого испытания она обязана сделать для Мариам все возможное. Она знала, что потом будет слишком поздно.

– Думаю сегодня напиться в стельку, – объявил Монфокон.

Кел взглянул на него без особого интереса. Он был втиснут в угол одной из небольших дворцовых карет, в которой, кроме него, сидели Конор, Фальконет, Монфокон и Киприан Каброль. Они ехали в особняк Аллейнов, праздновать помолвку Антонетты, хотя Кел считал, что праздновать здесь нечего.

– Значит, для тебя этот вечер ничем не будет отличаться от других, – сухо заметил Фальконет.

Он был одет во все самое лучшее, как и остальные. У Фальконета это была шелковая туника цвета слоновой кости с разрезами на рукавах, в которых виднелась голубая бархатная рубашка, и перчатки, украшенные оборками из кружева, тоже цвета слоновой кости. Монфокон был разряжен в ядовито-желтый костюм, а Каброль, как обычно, надел скромный льняной кафтан и штаны.

– Я в трауре по своей величайшей любви, Раймону, – с напыщенным видом произнес Монфокон. – Если бы я только знал, что наша встреча в «Каравелле» будет последней…

– Вы не заставляли бы его драться на потеху публике с человеком в маске медведя? – перебил его Киприан.

Конор потянулся и зевнул.

– Киприан, оставьте его в покое. Монфокон, ты встречаешь любовь всей жизни каждые две недели.

Все знали, что это правда. Кел был уверен, что Монфокон не столько горюет о смерти Раймона, сколько пытается привлечь к себе внимание, пользуясь ситуацией. Убийство вызывало интерес даже у пресыщенных обитателей Горы. Если верить Монфокону, Бдительные расследовали смерть Раймона, и основной гипотезой была месть одного из старых врагов, которых он нажил, выступая на Арене.

Несмотря на большие сомнения в искренности Монфокона, Кел все равно не мог смотреть ему в лицо, когда тот говорил об убитом. Когда аристократ пустился в пространные рассуждения насчет того, почему Раймон был не таким, как его прочие увлечения, Кел повернулся к Конору, устало привалившемуся к стене. Принц был одет в плащ из перьев черного лебедя, края которых были обведены золотой краской. На его пальцах сверкали кольца; узкая золотая корона была украшена бриллиантовой подвеской, свисавшей на лоб. Его глаза были обведены тенями; Кел не знал, что это – краска или круги от бессонницы.

– Я слишком чувствителен, – жаловался Монфокон. – Вот в чем проблема. Я остро ощущаю чужую боль. Я так сопереживаю нашей дорогой Антонетте, которую вынуждают выйти за Артала Гремонта.

– Вы не считаете, что изгнание помогло ему исправиться? – спросил Кел. Сам он так не считал, но, возможно, Монфокон знал что-то, чего не знал он, Кел.

– Судя по слухам, которые до меня дошли, – нет, – мрачно ответил Монфокон.

Прежде чем Кел успел спросить, какие именно слухи до него дошли, Фальконет повернулся к Конору и со своей всегдашней сияющей улыбкой произнес:

– Знаешь, это ты во всем виноват.

Конор прищурился. Кел спросил:

– О чем это ты?

Фальконет усмехнулся.

– Если бы наш принц в свое время не дал леди Аллейн