Кто вы, профессор Верещагин 1 - Татьяна Матуш

— О чем, позволь спросить? О каких-таких небесных кренделях?

— Собрание у Половцева, — выпалила Ксение первое, что пришло в голову. Она, голова, отказывалась думать о чем-то другом, кроме убегающих в вечность минут.

— А зачем о нем думать? — не поняла Татьяна Дмитриевна, расправляясь с аппетитным оладушком в сметане, — платье тебе давно пошито. Или тебя встреча с Михаилом тревожит?

— А зачем о ней тревожиться? — переспросила княжна, неожиданно и иронично попав точно в тон матушке, — жених как жених. Не беден, в скандалах не замечен. А дальше посмотрим.

Стрелка на часах почти дошла до одиннадцати, когда по натянутым нервам Ксении ударил крик.

Отшвырнув стул, она кинулась к окну, ожидая и страшась увидеть картину, которую немедленно подсунула ей «ложная память»: неподвижное тело на камнях и толпу вокруг… и почти удивилась, когда ничего, даже похожего, не обнаружила.

Да и крик несся с другой стороны, и был в нем не страх, я гнев. Точнее — боевая ярость. Распахнув форточку, Ксения услышала:

— Я ж с тебя, неслуха, семь шкур спущу и голым в Африку пущу!

Голос был знакомым… и, во имя Господа всеведающего и всемогущего, что же там такое случилось?

В торце большого особняка Трубецких, как раз рядом с хорошо взбодренной, но сильно помятой клумбой с гортензиями и лилейником, со скучающим видом стоял Аркадий, приходящий учитель Павлуши.

Отрока, совершенно живого и, на первый взгляд, целого он крепкой рукой держал за шиворот курточки и специальным, занудным голосом выговаривал, как гвозди забивал:

— Павел Григорьевич, неужели вам невдомёк, что ваша затея грозила нешуточными последствиями? Вы, не стесняясь, лазите по стенам словно какой-нибудь бродячий мальчишка! Вам, аристократу, не подобает подобных шалостей. А что, скажите, думают ваши уважаемые опекуны, видя, как молодой человек, вместо того чтобы постигать науки, бросается в опасные авантюры, подобно заморскому зверю обезьяну? Может вы по дополнительным занятиям по латыни соскучились, так только скажите, не тушуйтесь. Мы с Татьяной Дмитриевной вам их мигом организуем, если уж пошла такая история…

Павлуша, притихший как мышь под веником, только лупал глазами. То ли был ошеломлен падением, то ли уже сообразил, что с учителя станется и впрямь запереть его в классе на весь светлый день. Дополнительные занятия на все лето он себе уже обеспечил, когда, еще весной, обокрал старшую кухарку и с ее двумя рублями попытался удрать на турецкий фронт…

Рядом стояла Аленка и время от времени вставляла свои пять копеек. Фраза про: «голым в Африку пущу», была ее. Маши отчего-то нигде не наблюдалось. Ну, да она девушка разумная, найдется.

Презрев принятые правила, Ксения подобрала юбки, чтобы не зазеленить подол об траву, и подошла ближе. Взгляд ее словно примагнитился к мальчику. Крови не было, руки-ноги вроде в порядке. Щека и немного шея поцарапаны, но это понятно — со второго этажа, да прямо в цветущую клумбу… Но, в целом, ничего страшного?

— Надо бы за лекарем послать, — сказала она, — Аленка, распорядись.

— Да все с Павлом Григорьевичем в порядке, — фыркнула та, — всыпать бы горячих с пяток, а лучше — с десяток, для вразумления, да вот беда — нельзя. Барин потому что! Подумать только, в окна лазить можно, а выпороть нельзя.

— Это называется социальная несправедливость, — тем же скучающим тоном изрек Аркадий, — но мы ее сейчас постараемся исправить. Вот как раз Татьяна Дмитриевна идет…

Увидев княгиню, которая плыла по гравиевой дорожке величественно, подобно фрегату под всеми парусами, Павлуша задергался как карасик, сдуру угодивший на удочку и попытался вывернуться из курточки, но Аркадий это предвидел и крепко перехватил его за руку.

— Вот, изволите ли видеть, госпожа Татьяна Дмитриевна, — заговорил он, кланяясь, — поймал птичку. Решил Павел Григорьевич полетать, да что-то не продумал, и вышло у него не вверх, а вниз.

— И гортензии помял, — влезла языкастая Алена.

— И что вы думаете делать с этой птичкой, Аркадий Венедиктович? — обманчиво мягко спросила матушка, быстро оглядывая племянника.

— А что с птичками делать? — деланно удивился учитель, — посадить в клетку, чтобы не улетали далеко… куда-нибудь без окон. Поставить хлебушек да водичку — и пусть сидит до завтра.

— От безделья все шалости, — княгиня строго взглянула на Аркадия, — мало вы занимаете своего воспитанника. Видите же сами, что у него шило не сказать где… Дайте ему в эту вашу клетку книгу, да пусть… ну хотя бы молитву преподобного Исаака Сирина учит, как раз до завтра хватит. Утром спросите.

Аркадий едва заметно поморщился:

— Уж лучше бы немецкие глаголы. Все больше пользы для ума.

— Ум умом, а и о душе забывать не след, — строго сказала княгиня. Потом картинно вздохнула и добавила, — ну хорошо, уговорили, Аркадий Венедиктович. Вы из меня веревки вьете. Пусть будут и глаголы тоже, да побольше. Аленка, отведи Павла Григорьевича в теплую кладовую, да запри там на ключ, — подумала и добавила, — до вечера.

Машу княжна нашла в своей прихожей. Она сидела на деревянной лавке, сгорбившись, и беззвучно плакала.

— Успокойся, — бросила Ксения, — все хорошо, что хорошо кончается. Жив он и даже не покалечился.

— Оплошала я, Ксения Андревна, — шмыгая носом, сообщила та, — открыла дверь в комнату и прямо с порога строго так говорю Павлуше, что, подойди, мол, ко мне… А он как глянул — да и в окно. Не поспела я!

Предвидя еще один слезоразлив, Ксения подошла и легко, но ощутимо встряхнула Машу за плечи:

— Да где ж нам с нашими юбками, да в корсетах, успеть за мальчишкой его лет! Не реви. Не сержусь я. А чего он от тебя кинулся, как заяц от гончей, не знаешь?

Мария помотала головой, изо всех сил удерживая слезы:

— Опять, небось, чего сломал или разбил.

— Ладно. До вечера его, считай, обезвредили. А дальше думать нужно. Латынь с молитвами тут не поможет… МамА, при всей ее мудрости, все же немного консервативна. Думаю, Павлушу нужно к Делу приставить.

Слово это Ксения произнесла так значительно, что заглавная буква прозвучала отчетливо. Мария подняла голову.

— Бог с вами, барышня, он же ребенок еще. А дело такое — и убить могут.

— Да он сам чуть не убился, причем, два раза, — рассердилась княжна, — а тебе по поручениям каждый раз