Шеф с системой. Пятый вкус - Тимофей Афаэль

Ладно. Зверинец подождёт. Сначала нужно разминировать бомбу на крыльце, потому что Всеволод только что набрал воздух для фразы, которая должна была всё испортить.

— Упражняемся, повар, — голос Князя звучал ласково, и от этой ласковости у половины крыльца побелели лица. — Решаем, как быть. В твоё заведение, я слышал, пускают по табличкам, а у нас с Владыкой их нет.

Он чуть наклонил голову и нехорошо улыбнулся. Пытался на глазах у всех, поставить меня перед выбором: либо я нарушаю собственные правила и теряю лицо, либо не пускаю Великого Князя и Патриарха и теряю голову.

— Выгонишь? — добавил Всеволод с той же ласковой улыбкой.

Все смотрели на меня и ждали, что я сделаю.

В прошлой жизни я стоял перед полным залом мишленовских критиков, когда на кухне взорвалась труба с горячей водой, и улыбался так, будто это часть программы. По сравнению с тем вечером — этот был лёгким завтраком.

— Правила едины для всех, Государь, — сказал я спокойно. — Одна табличка даёт право привести гостя.

Я повернулся к Илариону. Старый волк смотрел на меня с весельем.

— Владыка Иларион свой пропуск имеет, — продолжил я. — И для нас огромная честь, что своим гостем он выбрал Патриарха Феофана.

Я перевёл взгляд на Оболенского. Ревизор стоял за плечом Князя с каменным лицом, но я заметил, как на секунду расширились его зрачки. Он понял раньше всех, что сейчас произойдёт.

— Дмитрий Васильевич Оболенский свой пропуск тоже получил, — сказал я и снова посмотрел на Всеволода. — И то, что он решил взять с собой на ужин своего Государя…

Я позволил себе крохотную паузу.

— … это очень любезно с его стороны. Мой трактир рад вам обоим.

Повисла оглушённая тишина как после взрыва, когда все живы, но ещё не поняли, что произошло.

А потом поняли.

Мстислав первым спрятал лицо, но я подметил, как у него затряслись плечи. Елизаров за его спиной издал звук, похожий на сдавленный хрип, и зажал рот ладонью. Вершинин медленно, очень медленно отвернулся к перилам, и его лисья физиономия стала такой красной, будто он задерживал дыхание.

Потому что все поняли одно — Великий Князь Всеволод Ярославич, повелитель державы, полководец, перед которым трепетали враги, — только что вошёл в трактир к рыжему повару из Слободки как «плюс один» своего собственного ревизора.

Правила соблюдены. Придраться не к чему. Всё вежливо и учтиво, но факт остаётся фактом — Князь здесь не как хозяин и не как почётный гость. Он здесь потому, что его привёл Оболенский.

Феофан смотрел на меня и его губы дрожали — то ли от возмущения, то ли от смеха. Я бы поставил на второе.

Демидов позволил себе тень усмешки.

Оболенский стоял с лицом человека, которого только что назначили ответственным за конец света, и он не помнит, чтобы подписывал заявление.

А Всеволод…

Всеволод стоял и молчал. Улыбка на его лице застыла, и за ней ворочалось такое, от чего у нормального человека подогнулись бы колени. Но я не был нормальным человеком. Я повар, который стоит на пороге своего дома и приглашает гостей к столу. А за мной стоят мои пацаны и пусть все видят, что никто мне не будет ставить условия на пороге моего дома.

Князь молчал долго. Потом он разжал стиснутые зубы и процедил:

— Веди, хозяин.

В этих словах было столько яда, что ими можно было отравить колодец. Но он их произнёс. Признал правила.

— Прошу, — сказал я, отступая в сторону и пропуская гостей в тёплый, мягко освещённый зал. — Добро пожаловать в «Веверин». Сегодня будет прекрасный вечер.

* * *

Гости входили в зал, а я стоял у двери и смотрел на реакции.

Первым вошёл Феофан. Он остановился на полшаге и медленно обвёл зал глазами. Бумажные фонарики горели вдоль стен тёплым рассеянным светом, отбрасывая мягкие тени на льняные скатерти и тёмные деревянные подставки. Только чистые линии, простые формы и запах, который тянулся из кухни и обволакивал каждого входящего, как тёплое одеяло.

Патриарх чуть кивнул — себе, не мне — и прошёл дальше. Понравилось. Я заметил это по тому, как расслабились его плечи.

За ним вошёл Всеволод, и вот тут реакция была другой. Князь окинул зал быстрым взглядом. Зацепился за фонарики, за пустые пока столы, глянул на дверь в кухню, из-за которой доносились приглушённые голоса и звон посуды. Поморщился — то ли от простоты обстановки, то ли от того, что обстановка ему против воли понравилась, а признавать это не хотелось.

Демидов вошёл молча, сел за ближайший стол, сложил руки перед собой и стал ждать.

Потом пошли остальные. Елизаров ввалился шумно, огляделся и расплылся в довольной улыбке — он-то уже бывал здесь и знал, чего ждать.

Последними вошли Мстислав с Анной и южанином. Мстислав — спокойно, с любопытством оглядывая зал. Южанин — вертел головой и что-то бормотал себе под нос, я расслышал «мадонна» и «фонарики». А Анна…

Анна вошла так, как входят в логово врага. Она изучала мой трактир и я видел на её лице борьбу между профессиональным уважением, которое она давила изо всех сил, и злостью.

Смешная девчонка. Пусть смотрит и злится. На арене разберёмся.

В дело вступила Варя и пошла навстречу гостям. Она была одета в тёмное платье винного цвета, которое я видел на ней впервые и это платье ей очень шло. Варя двигалась по залу с таким спокойным достоинством, что я на секунду забыл, что передо мной та самая Варя, которая ещё недавно закидывала меня гнилыми овощами в Слободке.

Кто её так вышколил? Когда? Я явно пропустил что-то важное, пока торчал на кухне.

Варя подошла к Феофану первой. Изобразила лёгкий, уважительный поклон, ровно такой, какой хозяйка дома делает самому почётному гостю.

— Владыка, ваше место у восточной стены, — сказала она. — Там тише и теплее.

Феофан посмотрел на неё с тем выражением, с каким опытный мастер смотрит на чужую работу и признаёт её качество.

— Благодарю, дитя, — сказал он, и Варя провела его к столу, за которым уже сидел Иларион, а рядом было оставлено место для Кирилла Воронцова и Михаила Игнатьевича.

Потом она повернулась к Всеволоду, и вот тут я напрягся. Князь смотрел на неё сверху вниз, и я видел, что он прикидывает, пытаясь понять кто эта девчонка, почему она не кланяется в пол,