Шеф с системой. Пятый вкус - Тимофей Афаэль

Феофан посмотрел на свой возок с печкой, потом на данилин — поменьше, полегче, — и кивнул.

— Поехали. Иларион, садись с нами. — Он повернулся к своему помощнику — Нектарий, езжай следом с обозом. Мы вперёд поедем, а вы догоняйте. Не заблудитесь, чай, не в лесу.

Нектарий поклонился, и через минуту четверо разместились в возке, который был попросторнее данилиного. Данила оказался на узкой боковой лавке, зажатый между стенкой и костлявым коленом Илариона, но жаловаться не посмел бы за все золото мира.

Архип, получив команду, свистнул, и возок начал протискиваться через толпу. Люди расступались охотно.

Данила сидел и старался дышать ровно. В одном возке с ним ехали Патриарх, глава Владычного полка и самый богатый человек державы. А везли их к Сашке Веверину, который стоял сейчас на своей кухне и, может быть, даже не подозревал, какая компания к нему катит.

Хотя нет. Сашка наверняка подозревал. Рыжая зараза всегда всё знала наперёд.

Данила изо всех сил старался не пялиться на Патриарха, хотя получалось плохо.

Феофан сидел напротив Демидова, вытянув длинные ноги в дорожных сапогах и откинувшись на спинку. Дорожная ряса на нём была мятая, борода чуть растрепалась, а на правом рукаве Данила заметил пятно — то ли от сбитня, то ли от каши. Глава всей Церкви, духовный отец державы выглядел как обычный усталый путник, которому осточертела дорога и хочется горячего ужина.

Иларион сидел рядом с Феофаном, прямой и сухой, как жердь. Посох он зажал между колен, и окованный железом наконечник мерно постукивал о пол возка в такт покачиванию. Эти двое молчали. Данила чувствовал, что молчание у них — своё, особенное. Пятьдесят лет рядом и полвека общей службы. Между такими людьми слова — как мелкая монета: можно разменивать, а можно просто знать, что она есть.

Первым заговорил Демидов.

— Владыка, — сказал он своим негромким голосом. — Раз уж мы оказались в одном возке — позвольте спросить прямо.

— Спрашивай, Фрол Лукич, — Феофан повернул к нему лицо. — Прямые вопросы я люблю. Кривые — не люблю.

— Зачем вы здесь?

Данила чуть не подавился слюной от такой прямоты, но Феофан, видимо, ждал этого вопроса, потому что даже не изменился в лице.

— А ты зачем? — спросил он.

— Я — судить турнир и посмотреть, стоит ли вкладываться в ярмарку Веверина. Елизаров убедил меня, что стоит, но я привык проверять сам.

— Разумно, — кивнул Феофан. — А я приехал по просьбе Илариона. Он написал мне, что на Севере происходит нечто из ряда вон, и что без моего присутствия всё может закончиться кровью.

Он посмотрел на Илариона. Тот молча кивнул.

— Иларион просил меня стать щитом, — продолжил Феофан. — Пока я за судейским столом, Всеволод не посмеет применить силу. Поднять руку на решение Патриарха — это бунт против Церкви. Даже для него это слишком.

— Для него — может и не слишком, — заметил Демидов, и в его голосе не было насмешки.

— Может, — согласился Феофан, и по его лицу пробежала тень. — Всеволод непредсказуем. Именно поэтому я здесь. Не потому что верю, что он остановится, а потому что без меня у него точно не будет причины останавливаться.

Данила сидел в своём углу и чувствовал себя мышью, которая забралась в клетку ко львам. Эти трое разговаривали друг с другом так, как разговаривают люди, которые привыкли двигать фигуры на доске, где ставка — целая страна.

— Но щит — это полдела, — сказал Феофан, и голос его изменился. Мягкость ушла, проступила деловая жёсткость, как у купца, который переходит от светских любезностей к цифрам. — Щит защищает, но не строит. Мне Иларион написал про этого Веверина много интересного. Лечебница, приют, школа, ярмарка. Если хотя бы половина из этого правда — на Севере появился человек, ради которого стоит тащиться через полдержавы в возке с печкой.

— Правда, Владыка, — подал голос Иларион, и его голос зазвучал твёрдо. — Всё правда. Я не стал бы вас звать из-за слухов. Он строит лечебницу в Бобровке, где лечат людей, а не просто дают помереть в тепле. Он отдал мне рецепт от чахотки — бесплатно, Владыка. Просто отдал, потому что люди болеют и нужно их лечить. Он заставил Совет Господ раскошелиться на школу и приют — четверых матёрых волков, которые за копейку удавятся, он убедил строить для чужих детей. И он кормит Слободку так, что район, который полгода назад был помойкой, сейчас расцветает.

Данила слушал Илариона и ушам своим не верил. Он привык к сухому, скрипучему старику, который цедил слова, как скупой цедит серебро. А тут — целая речь. Иларион говорил о Сашке с гордостью как о родном внуке.

Феофан слушал молча, и его цепкие глаза перебегали от Илариона к Демидову и обратно.

— Фрол Лукич, — сказал он, когда Иларион замолчал. — А ты что скажешь? Ты человек цифр, не веры. Тебе чудеса ни к чему. Что ты видишь?

Демидов помолчал, глядя в окно, за которым проплывали деревянные каркасы строящихся ярмарочных павильонов.

— Я вижу стройку, Владыка, — сказал он. — Большую, дорогую стройку посреди района, который ещё вчера был трущобами. Я вижу десятки рабочих, которым платят вовремя, пэтому они работают очень быстро. Мальчишек с коробами в крепких сапогах — значит, у них есть работа и деньги. А ещё я видел, как десять свиных ног и тридцать головок сыра ушли за триста двенадцать золотых.

Он повернулся к Феофану.

— Мне не нужны чудеса, Владыка. Цифры говорят, что этот парень создал продукт, которого нет ни у кого, и спрос на этот продукт будет расти быстрее, чем он успеет его производить. Кто контролирует такой продукт — контролирует рынок. Кто контролирует рынок — контролирует деньги. А кто контролирует деньги…

— Тот контролирует всё, — закончил Феофан.

— Именно. Северу нужен свободный рынок, Владыка, а не княжеская удавка или гильдейские поборы — свободная торговля, где каждый может купить и продать без посредников. Веверин строит именно это и если его поддержать сейчас, через десять лет Вольный город станет торговой столицей Севера. А торговая столица, Владыка, приносит в казну больше, чем десять военных походов, и при этом не оставляет после себя могил.

Данила смотрел на Демидова и думал, что за всю неделю дороги старый лис не сказал столько слов, сколько за последние три минуты. Видимо, Патриарх был одним из немногих людей, ради которых Демидов считал нужным раскрывать рот.

Феофан долго молчал. Возок