Имперская слава - Владлен Борисович Багрянцев

Ардашир сдавленно закричал от боли. Чудом высвободив ногу из-под мертвой туши, он с трудом поднялся. Роскошный сапог был порван, щиколотка мгновенно распухла. Он хромал, опираясь на обломок копья.

Оглядевшись, сатрап понял, что остался один. Его немногочисленные спутники в панике ускакали вперед, не заметив падения командира, или были настигнуты преследователями. А облако пыли позади стремительно приближалось. Римская кара за измену дышала ему в затылок.

«Нет, нет, это не может так кончиться!» — Ардашир, шатаясь, побрёл вперед, оставляя кровавые следы на раскаленном песке.

Вдруг мимо него, со стороны гор, промчался одинокий всадник. Потрепанный, в изорванном кольчужном халате, он гнал коня прочь от места побоища.

— Стой! — закричал Ардашир, из последних сил выпрямляясь и поднимая окровавленный меч. Голос его, сорванный криками команды, прозвучал жалко и сипло. — Стой, собака! Я твой владыка, Ардашир Сасанид! Отдай мне коня! Это приказ!

Всадник резко осадил коня, подняв тучу песка. Он медленно повернул голову. Из-под разбитого шлема на Ардашира смотрели глаза, полные невыразимой, ледяной ненависти.

Ардашир замер. В последний момент, когда расстояние сократилось, он вдруг понял: это не перс. И даже не римлянин. Этот доспех, эта манера сидеть в седле, эта дикая, хищная аура степи… Это был парфянин. Один из немногих уцелевших пуштигбанов Царя Царей, чудом выживший в той первой засаде и несколько дней скрывавшийся в скалах.

Парфянин тоже узнал его. Его губы, покрытые коркой запекшейся крови, изогнулись в жуткой, торжествующей усмешке. Сын Сасана, предавший династию ради своих амбиций, стоял перед ним, хромой, безоружный и беспомощный.

— Ардашир Сасанид… — парфянин произнес имя предателя тихо, словно смакуя его вкус. Его голос, хриплый и надтреснутый, вибрировал от смертельной ненависти. — Ты ждал своего часа, шакал юга. Ты дождался.

Всадник, не торопясь, обнажил свой тяжелый парфянинский палаш, сверкнувший в лучах заходящего солнца.

— Ты думал, что станешь новым Киром на пепле наших костей, — продолжил парфянин, направляя коня к сатрапу. — Ты думал, что перехитрил всех — и брата, и сестру, и Рим.

Ардашир попятился, споткнулся и рухнул на спину. В его глазах, всегда полных властной гордыни, теперь застыл первобытный, животный ужас.

— Стой… — прошептал он, поднимая руку в тщетной попытке защититься. — Стой, я… я дам тебе золото, сатрапию… Ты…

— Ты ничего мне не дашь, узурпатор, — отрезал парфянин, зависая над ним. — Ты уже всё отнял у Ирана. Твоя задержка убила Царя Царей. Твоя гордыня погубила Персиду. Но Парфия не прощает измены. Парфия помнит своих царей.

Он поднял палаш высоко над головой.

— Это тебе за моего повелителя, — выдохнул парфянин.

Клинок опустился с чудовищной силой. Раздался мокрый, хрустящий звук. Тяжелая сталь легко рассекла шею, отделяя голову Ардашира Сасанида от тела. Грандиозные планы о новой империи Персов, мечты о троне Кира и Дария, амбиции, которые должны были переписать историю, в то же мгновение превратились в ничто, угаснув вместе с жизнью в этих остекленевших глазах.

Парфянин, тяжело дыша, посмотрел на обезглавленное тело предателя, затем плюнул на него, вонзил шпоры в бока коня и исчез в вечерних сумерках, унося с собой тайну гибели узурпатора.

Некоторое время спустя, когда над Хузестанской равниной уже взошла луна, освещая горы трупов в Персидских Вратах, в центральный шатер римского лагеря вошел центурион конной разведки. В его руке, замотанная в кусок парчового халата, покоилась тяжелая ноша.

В шатре, за столом, заваленным картами, сидели проконсул Аполлинарий и его сын Луций, обсуждавшие планы преследования остатков персов. Но при виде центуриона они оба замолчали и поднялись.

Аполлинарий был не один. В тени шатра, укрывшись от дневного зноя, отдыхали еще двое. Божественный Август Децим Клодий Альбин, Отец Отечества, и наследный Цезарь Публий.

Император, не дожидаясь окончательного выздоровления сына, отдал приказ о немедленной высадке. Римский флот совершил немыслимое, пройдя по водам Эритрейского моря и обогнув Аравию. Два египетских легиона под личным командованием Альбина высадились в Спасину Харакс, в устье Тигра и Евфрата, всего несколько дней назад. Узнав о форсированном марше Аполлинария, Альбин, ведомый своим «гением Александра», бросил пехоту и во главе элитной конницы совершил безумный бросок через Сузиану, присоединившись к основной армии у Персидских Врат за день до битвы.

Именно этот объединенный кулак Империи — сирийские легионы Аполлинария, египетские легионы Альбина и пустынная ауксилия — только что разгромил последнюю крупную военную силу между Тигром и Индом. На пути к мировому господству больше не осталось препятствий.

Центурион почтительно склонил голову и развернул парчу. На стол перед Императором, тускло поблескивая остекленевшими глазами, в которых навсегда застыл ужас, упала голова Ардашира Сасанида.

Альбин долго смотрел на лицо своего поверженного врага. В его взгляде не было ни торжества, ни жалости. Лишь холодная, прагматичная оценка.

— Змея мертва, — тихо произнес Император, поднимая кубок с вином. — Парфия обезглавлена дважды за одну неделю. Глава дома Аршакидов предан узурпатором, а сам узурпатор… по-видимому, не пережил встречи с нашими дозорами.

Он повернулся к Аполлинарию и Публию, и его лицо расплылось в широкой, торжествующей улыбке, в которой читалось безумие и гениальность одновременно.

— Друзья мои! — голос Альбина разнесся под сводами шатра, вибрируя от нескрываемого экстаза. — Посмотрите на эту карту! Ктесифон пал. Истахр беззащитен. Сатрапы будут резать друг друга за власть, но у них больше нет армий, способных остановить Рим. Мы сделали это. Мы повторили подвиг Александра Великого! Мы прошли через Мертвые пески, обогнули Аравию, вошли в сердце их империи и раздавили их богов!

Альбин поднял кубок высоко над головой, и в его глазах вспыхнул фанатичный огонь, затмевающий пламя свечей.

— Слава Риму! Слава Непобедимым Легионам! Мы превзошли Александра, ибо он лишь завоевал этот Восток, а мы… мы сделаем его римским навеки! От Евфрата до самого Ганга! Мы — владыки мира!

Рев приветствия легионов снаружи шатра, услышавших весть о гибели узурпатора, подтвердил его слова. Это был конец главы для Парфии, но для Римской Империи это было лишь начало ее величайшего, безумного триумфа на Востоке.

Глава 27. Тридцать спартанок.

До конца Игр, устроенных префектом Постумом в честь Флоралий, оставались считанные дни.

Несмотря на все свои амбиции, Мурена так и не смогла придумать для финала ничего по-настоящему оригинального. Все ее самые грандиозные и зрелищные идеи — будь то