Выжить в битве за Ржев. Том 8 - Августин Ангелов

столько спокойной уверенности, что Синицын вздрогнул. Он отпрянул от Полины, обернулся и увидел старшего политрука Вербицкого. Тот стоял в десяти шагах и смотрел на дивизионного комиссара с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем презрением.

— Вербицкий, — скривился Синицын. — Ты что, решил в рыцари записаться? Она же сама…

— Я сказал: отпустите Полину, — повторил Вербицкий, и его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Вы же коммунист, товарищ дивизионный комиссар. Вот и ведите себя соответственно. Высоко морально.

Синицын медленно отступил, но не опустил глаз. Он смотрел на Вербицкого с ненавистью.

— Ты понимаешь, что ты делаешь, Семен? Ты выступаешь против дивизионного политотдела!

— Я выступаю против свинства, — спокойно ответил Вербицкий. — В каком бы виде оно ни являлось. А теперь — уходите. Я не хочу, чтобы пришлось поднимать этот вопрос на партсобрании.

Он не угрожал. Он просто констатировал факт. И в этом было больше силы, чем в любых криках. Синицын поджал губы, зыркнул на Полину, потом на Вербицкого, развернулся и пошел прочь, бросив на ходу:

— Я запомню это, Вербицкий. Ты пожалеешь!

А когда его фигура скрылась в темноте, Полина выдохнула с облегчением, но и с горечью одновременно. Вербицкий подошел к ней и спросил:

— Ты как, Поля?

— Спасибо, Семен Семенович, — сказала она, стараясь, чтобы голос не задрожал. — Я даже не знаю, как бы прогнала этого борова. Если бы не вы.

— Не надо благодарить, — ответил он, и в его голосе послышалась усталость. — Это моя работа. Настоящий политрук обязан следить за здоровым климатом взаимоотношений внутри боевого коллектива. Вот я и слежу. И еще… — он помолчал, глядя на огонь под котелком с супом, — Коля оставил тебя здесь не потому, что не ценит. Он боится потерять. Мы все боимся. На войне терять женщин и детей — это самое страшное, что может произойти.

Полина посмотрела на него. В лице комиссара, обожженного страшной бойней в Мончаловском лесу, в его глазах, которые видели смерти столько, сколько мало кто видел за всю жизнь, она прочитала что-то важное: он понимал, он точно знал, что такое страх, что такое любовь и что такое терять близких.

— Я понимаю, — сказала она. — Но я не хочу быть той, кого теряют. Я хочу быть для Николая боевой подругой. Той, которая идет в бой вместе с ним. Которая честно разделяет опасности. И, если я останусь здесь, а он не вернется, я себе этого никогда не прощу.

Вербицкий посмотрел на нее пристально. Потом кивнул и проговорил:

— Хорошо. Я скажу ему об этом, когда он вернется. Если не возражаешь.

— Скажите, — тихо ответила Полина. — Если он еще раз оставит меня в тылу, я обижусь и напишу рапорт о переводе в другой отряд. Но я больше не хочу быть, как испуганный кролик, посаженный в клетку. Я не боюсь смерти, и сама решу, где мне воевать и в каком качестве.

* * *

Когда ночь опустилась на лагерь, Полина сидела у костра и смотрела на угли. Где-то там, в опасном лесу за линией фронта, ее любимый человек шел по следу пропавшего Совы. А здесь, в тылу, оказывается, имелись внутренние враги. Даже не предатели, а опасные интриганы, которые плели свои мерзкие сети. Она думала о Синицыне. О том, что он не уймется. Этот человек обязательно будет мстить мелко и подло. Он будет ждать удобного момента. И тогда он найдет способ навредить. Не ей, так Ловцу. Не Ловцу, так Вербицкому. Синицын явно из тех, кто не прощает унижений.

«Значит, мне нужно быть готовой ко всему, — подумала она. — Нужно стать сильнее и научиться играть в подобные игры. Нужно уметь себя защищать не только оружием, но и словом».

Она закрыла глаза, и перед ней возник план. Нечеткий, рискованный, но единственно возможный. Если Синицын решит ударить — она должна быть готова ударить первой. И написать на него донос раньше, чем это сделает он сам…

Тут ее мысли прервал знакомый голос:

— Полина!

Она вздрогнула и обернулась. Из темноты к костру вышел майор Салов. Его лицо было спокойным, но в глазах читалось беспокойство.

— Товарищ майор? — удивилась она. — Вы не спите?

— Не спится, — ответил он, садясь на бревно напротив. — Думаю. О делах. О людях. О том, как трудно иногда отличить врага от друга, когда все в одинаковых шинелях.

Он помолчал, потом посмотрел на нее прямо.

— Я видел, как Синицын приставал к тебе. И как Вербицкий его отогнал. Ты знаешь, что это не кончится, да?

— Знаю, — кивнула Полина. — Он будет ждать удобного момента, чтобы попробовать снова.

— Да. Он будет ждать, — согласился Салов. — Но я хочу, чтобы ты знала: если он переступит черту, обращайся ко мне.

Полина посмотрела на него с удивлением. Этот холодный особист, который всегда казался ей бесстрастным исполнителем приказов, вдруг сказал нечто неожиданное, — тихо, по-человечески.

— Почему вы заступаетесь за меня? — спросила она прямо.

Салов усмехнулся горько, безрадостно и поведал:

— Потому что у меня была жена. Тоже медицинская сестра. Тоже молодая и красивая. Поженились перед самой войной. Погибла она в сорок первом под Вязьмой. Ее тоже я хотел спасти. Уговорил ее начальство, чтобы оставили в госпитале с ранеными, чтобы не рисковать на передовой. А когда немцы прорвались в тыл, окружив наших под Вязьмой, они расстреляли весь медицинский персонал вместе с ранеными бойцами. И моя жена погибла. В тылу. До сих пор корю себя, что настоял тогда… Но… От войны и от судьбы не спрячешься…

Он замолчал, глядя в огонь, потом проговорил:

— Я не хочу, чтобы такая грустная история повторялась… Ты — хороший санинструктор. Но ты еще и взрослый человек. И ты имеешь право выбирать, где и как приближать победу. Если Синицын не понимает этого, — он дурак.

— Он не дурак, — тихо ответила Полина. — Он просто приставучий мужик…

— Тогда пусть знает, что я могу поставить его на место, — сказал Салов, вставая. — Я — не Вербицкий. У меня другие полномочия. И другие методы. Если снова приставать начнет, скажи, что пожалуешься мне. И он отстанет.

Особист развернулся и ушел в темноту, оставив Полину одну у костра. Она сидела и думала о том,