Выжить в битве за Ржев. Том 8 - Августин Ангелов

было что-то, чего не бывает у обычных собак. Понимание. Сочувствие. Та тихая, молчаливая преданность, которая не нуждается в словах. Пес ткнулся носом в ладонь хозяина и снова опустил голову на лапы.

Ловец закрыл глаза. Но сон не шел. Перед внутренним взором стояли мертвые на болотном острове. Молодой парнишка с раскинутыми руками. Провалы на месте глаз. Страшная улыбка сквозь обклеванные облезлые губы… И слова, которые он не успел сказать. Кому? Матери? Любимой девушке? Другу? Себе самому?

«Прости, — подумал Ловец. — Прости, что лежал тут два месяца под снегом, и никто не пришел хоронить. Прости, что война обошлась с тобой вот так. Что забрала тебя и бросила в грязь, как ненужную вещь. Прости».

Попаданец знал, что это бессмысленно. Мертвые не слышат ни слов, ни мыслей. Мертвым не нужны извинения живых. Но он не мог не думать об этом. Не мог не чувствовать эту тяжесть, которая давила на сердце. Тяжесть памяти. Тяжесть знания. Тяжесть того, что он пришел из будущего и знал, чем все закончится, но не мог изменить то, что уже произошло.

Он не мог вернуть этих людей к жизни. Не мог сказать им: «Не ходите в атаку на немецкие пулеметы. Не вставайте из окопа. Ждите. Скоро придет помощь и все кончится хорошо». Потому что он точно знал, что помощь не придет. И что война быстро не закончится. Еще очень долго будет она перемалывать людей. Еще долго будут матери получать похоронки. Еще долго будут вдовы стоять у дверей и ждать погибших мужей…

Глава 13

Плац батальона СС, расквартированного под Сычевкой, встретил Зибера и Горбина промозглым апрельским ветром. Гауптштурмфюреру Францу Зиберу предстояло набрать в этом месте новый отряд. Он больше не собирался связываться с прибалтами, которые проявили себя в прошлый раз плохими бойцами. Теперь он делал ставку исключительно на арийцев. Новому отряду предстояло идти в сторону Ржева, который еще недавно был самым обычным городком, а теперь превратился в символ немецкого сопротивления, в настоящую неприступную крепость у истоков великой русской реки Волги.

Сычевка выглядела уныло. Немногочисленные жители, оставшиеся в ней, были запуганными, с потухшими взглядами. Они, казалось, уже не помнили, что такое жить без страха. Повсюду висели объявления, что за неповиновение оккупационным властям и за помощь партизанам последует расстрел. Наполовину разрушенная боями и бомбежками Сычевка с обгорелыми остовыми домов и редкими фигурами прохожих, которые спешили по своим делам, стараясь не смотреть в глаза оккупантам, производила тягостное впечатление.

Они приехали немного раньше намеченной встречи. Зибер ждал, посматривая на часы. Он задумчиво разглядывал пустынный плац. В кармане его кителя лежал приказ за подписью генерала Вальтера Моделя, который давал право набирать людей из любых подразделений по своему усмотрению. Это была его маленькая свобода выбора. Его шанс собрать наконец-то по-настоящему эффективную команду. Его последняя попытка доказать командованию, чего он стоит на самом деле.

Рядом с Францем Зибером стоял Всеволод Горбин. Молодой русский граф выглядел бледным и осунувшимся. Его аристократическое лицо с тонкими чертами выдавало усталость человека, который слишком долго смотрел в глаза смерти и не находил утешения в мирной жизни. Он держался прямо, но в его выражении лица чувствовалась та особая обреченность, которая появляется у людей, вынужденных жить среди тех, кто считает их ниже себя.

— Герр гауптштурмфюрер, — тихо спросил Горбин, нарушая молчание. — Вы уверены, что хотите набирать новых людей именно здесь? Я слышал об этом карательном батальоне страшные слухи. Очень недобрая слава ходит о них среди местного населения…

Зибер медленно повернулся к нему. Его лицо, худое и заостренное, с глубокими морщинами у губ, выражало ту холодную уверенность, которая появляется у человека, принявшего окончательное решение.

— Я больше не доверяю прибалтам, Всеволод, — сказал он, и голос его звучал твердо. — Они воюют за паек и страх. А мне нужны те, кто воюет за идею. За веру в великую Германию и предназначение немцев командовать всеми другими народами. Мне нужны арийцы. Чистокровные, преданные фюреру до конца, без малейшей тени сомнения.

Горбин опустил глаза. Внутри него поднялась волна горечи. Он знал, что для этих «чистокровных арийцев» он сам — лишь унтерменш, недочеловек. Ведь он тоже русский, пусть и с графским титулом. Но он не мог позволить себе проявить хоть малейшее возражение. Не сейчас, когда он полностью зависел от Зибера и прочих немцев. Не в это ужасное время, когда его родители, изгнанные с родовых земель, вынужденно скитались по чужим землям, влача жалкое существование, лишенные всего. Их родовое имение под Нижним Новгородом было конфисковано большевиками после революции, в восемнадцатом году. Хорошо еще, что вовремя унесли ноги, эмигрировали в Европу на последние деньги. Другие из их родни не смогли и этого сделать, распрощавшись с жизнью в гражданской войне…

— Я понимаю ваш выбор, герр гауптштурмфюрер, — сказал Горбин, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и ровно. — Я сделаю все, чтобы помочь вам.

* * *

Вскоре точно в условленное время к ним подошли люди по списку, согласованному заранее. И Зибер наблюдал за их построением. Перед ним выстроились двенадцать человек. Отбор по личным делам был жестким. И теперь Франц лично проверял каждого, вглядываясь в их лица, оценивая фигуры, задавая вопросы об их происхождении и об их отношении к расовой теории фюрера. Эти эсэсовцы не были простыми солдатами. Зибер выбрал настоящих хищников.

В центре строя стоял обершарфюрер Клаус Фашер. Высокий, сухой и жилистый, с бледным лицом и глазами цвета выцветшего льда. Он был снайпером и мясником в одном лице, потому что происходил из семьи баварского мясника и занимался разделкой туш с малолетства. Его руки, — длинные, сильные и ловкие, — привыкли держать винтовку так же естественно, как другие держат ложку. Фашер смотрел на Зибера с выражением холодного превосходства, словно оценивая, достоин ли этот офицер командовать им.

Рядом с Фашером стоял унтершарфюрер Хорст Хофтман. Радист и связист, технарь до мозга костей из семьи промышленных рабочих Кельна. Высокий и коренастый с озабоченным выражением лица и чуткими пальцами, которые даже в покое что-то перебирали, словно настраивали невидимый передатчик. Он был умником, тем, кто обеспечивал связь, шифрование и расшифровку сообщений.

Остальные, — еще десять человек, — выглядели не хуже: все высокие, с хорошо развитой мускулатурой, светловолосые, с отличной выправкой, которая выдавала в них бойцов, прошедших не один месяц тренировок. Они стояли молча. Но их глаза смотрели на Горбина с плохо