Выжить в битве за Ржев. Том 8 - Августин Ангелов

чтобы шаги были твердыми и уверенными. Полина никому не собиралась жаловаться, что сердце сжалось от нахлынувшей тоски и обиды в холодный колючий ком. Для всех она оставалась старшим санинструктором Особого отряда. И она, как комсомолка, должна быть примером. Так она для себя решила.

* * *

День тянулся медленно, как патока. Полина работала, не поднимая головы. Перевязки, очистка ран от гноя, смена повязок, уколы. Она двигалась механически, но четко, как заведенная машина. Руки делали свое дело, а мысли кружились где-то там, за линией фронта, в той неизвестности, куда в ночи ушел Ловец.

— Полина, — тихо сказала Валя, подойдя к ней сзади и коснувшись плеча. — Ты перевязываешь раны одному бойцу уже третий раз. Ты сегодня совсем не глядя работаешь.

Полина замерла, посмотрела на свои руки и увидела, что она действительно машинально делает нечто странное: наматывает свежий бинт поверх старого, уже пропитавшегося сукровицей. Недопустимая ошибка для старшего санинструктора.

— Прости, — сказала она, и голос ее прозвучал глухо. — Я задумалась.

— Опять о Коле? — спросила Валя. — Не переживай. Он вернется. Он же Ловец. Он всегда возвращается.

Полина криво усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что Валя вздрогнула.

— Дело не в том, вернется ли он, Валя. Он обязательно вернется. В этом я даже не сомневаюсь. Дело в том, что он не взял меня с собой. Он оставил меня здесь, как вещь, которую нужно спрятать куда-то подальше, потому что она ценная и хрупкая. Я для него — такая вещь. Но не боец…

— Поля, ну что ты, — попыталась возразить Валя. — Не бабское это дело…

Но Полина перебила ее.

— Ты знаешь, что я была в плену? Что я прошла через этот проклятый лагерь под Вязьмой? Что я видела, как умирают люди от голода, как немцы расстреливали тех, кто не мог идти? Я выжила. Мне повезло, что коля пришел и освободил меня. А я не сломалась. Я думала, что стану ему боевой подругой… Как Клавдия… А он говорит мне вчера: «Оставайся. Здесь безопасно». Безопасно! — она почти выкрикнула это слово, но осеклась, оглянулась на раненых, и понизила голос до шепота. — Да здесь, в этом лагере, безопасно только в могиле, Валя! Немцы бомбят, самолеты их летают и стреляют, а могут и войсками прорваться к станции. От фронта ведь недалеко совсем… А Коля хочет меня здесь спрятать. Он не верит в меня. Он не видит во мне ту, кто может стоять рядом в бою. Я для него не Клавдия…

Она замолчала, чувствуя, как слезы подступают к горлу. Но она решила, что не заплачет. Не здесь. Не сейчас.

Валя взяла ее за руку, заглянула в глаза и сказала, пытаясь утешить:

— Он просто боится за тебя, Поля. Это не неверие. Это любовь.

— Любовь, которая душит, — тихо ответила Полина. — Это не настоящая любовь. Это словно клетка.

* * *

К вечеру в лагерь непонятно зачем наведался Синицын. Полина услышала его голос возле подъехавшей машины еще издалека: громкий, начальственный, с теми фальшивыми бархатными нотками, от которых у нее внутри все переворачивалось. Она стояла у костра напротив своего палаточного лазарета, помешивая в котелке что-то, похожее на суп, и надеялась, что дивизионный комиссар пройдет мимо.

Он не прошел.

— А вот и наша красавица! — раздалось за спиной.

Полина медленно обернулась. Синицын стоял в двух шагах от нее. В своей идеально вычищенной шинели, с аккуратно зачесанными назад волосами, забранными под новенькую фуражку, он выглядел франтом. За ним топтались шофер и заместитель, но Синицын махнул им рукой, и они сразу же куда-то исчезли в наступающих сумерках. И он снова обратился к Полине:

— Ты, я смотрю, загрустила совсем. Майор-то твой в новый поиск ушел, бросил тебя тут одну. Нехорошо. Не по-джентльменски.

Полина сказала прямо:

— А вы, что же, по-джентльменски поступаете, когда приходите сюда, пока моего Коли нет? На что вы надеетесь?

Она замолчала, глядя на него. А он уставился на нее. Она даже не рассчитывала услышать внятный ответ. В глазах Синицына было то же самое, что и всегда: масляное и самодовольное выражение человека, который чувствует свою безнаказанность.

— У меня плановая боевая работа, товарищ старший санинструктор, — сказал он. — Я приехал, чтобы проинспектировать новый временный лазарет, созданный на базе Особого отряда. Надо определиться со снабжением, помочь с довольствием от нашей дивизии.

— Ну, так инспектируйте и определяйтесь, — сказала Полина ровным, холодным голосом. — А меня раненые ждут.

— Раненые подождут, — усмехнулся Синицын, подходя ближе. — У меня к тебе разговор, Поля. Важный. О твоей дальнейшей судьбе.

— Моя судьба меня устраивает, — проговорила она, отступив на шаг.

— Я так не считаю, — он понизил голос, и его тон стал почти доверительным. — Ты думаешь, я забыл, как твой Епифанов меня унизил? Не забыл. И не прощу ему этого. Но я не мстительный, Полина. Я человек понимающий. Ты ведь не виновата, что твой майор — грубый трамвайный хам. Ты другая. Ты заслуживаешь лучшего. Ты умная и красивая девушка…

— Идите вы со своими пошлыми комплиментами! — сказала она резко, и голос ее дрогнул, скорее от бешенства, чем от страха.

— Что, так сразу и идти? — Синицын усмехнулся, и в этой усмешке было что-то скользкое, нехорошее. — А если я скажу, что могу отправить тебя в тыл? В Москву. В один из центральных госпиталей, где ты сможешь работать спокойно. Без этих рисков войны. Без эвакуаций раненых под огнем на передовой. Без всей этой грязи. Хочешь?

Он сделал к ней еще шаг, и его рука потянулась к ее плечу. Полина отшатнулась, но наткнулась спиной на ствол сосны. Она была зажата между деревом и этим человеком. И в этот момент она поняла: Синицын не уймется. Никогда. Пока кто-нибудь не остановит его. Или пока она сама не остановит.

— Я сказала: убирайтесь, — повторила она, и в голосе ее зазвенела сталь. — Не подходите. Вы мне не нравитесь!

— Зато ты мне нравишься, — протянул Синицын, наклоняясь к ней. — Я же по-хорошему. Я же помочь тебе хочу…

— Сейчас закричу, и все сюда прибегут, — предупредила Полина.

* * *

— Оставьте девушку в покое, товарищ Синицын! — Внезапно мужской голос раздался сбоку, и в нем слышалось