Упал намоченный - taramans

роте в расхристанном виде — ничего такого не было и быть не могло. Но пожарить картофан в каптерке — каптер к тому же тоже был дембелем из их призыва, и сейчас натаскивал на свое место отслужившего первый год. Так вот, картофан, хлеб с маслом, доставленные представителями кухонного наряда, чай в пятилитровом, старом и немного помятом с одного бока чайнике, гитара, что уволокли на время из ленинской комнаты. Да, еще одно условие должно было присутствовать в таких вот дембельских посиделках: дежурный по батальону должен быть из пула «нормальных офицеров», которые службу хоть и несли, но особого рвения не проявляли.

Они, эти самые офицеры батальона, подразделялись на два вида: пришедшие в батальон по какой-то причине «менты», и «вояки», то есть те, кто заканчивал военное училище внутренних войск. Хуже вторых были только офицеры, пришедшие из других родов войск. Таких было немного, но они были. «Менты», как правило, уставщиной не страдали, относились ко всем требованиям с практической точки зрения: нарушений нет, все идет по плану? Ну и слава КПСС! «Вояки»? Но и здесь были возможны нюансы, не все они были «волками бешеными».

Васильев, подойдя к каптерке, посмотрел вопросительно на дневального, мнущегося возле тумбочки шагах в в десяти, мотнул головой в сторону двери, вопросительно приподнял брови. Дневальный, «молодой, зеленый», секунду подумал и решительно кивнул.

— Тук, тук, тук-тук-тук, — этакий клич «Спартак — чемпион!».

Пару секунд стояла тишина, но потом замок звякнул и в приоткрытую щель высунулся нос «молодого» каптера:

— А-а-а… Та-а-щ сержант. Заходите!

В каптерке царила душевная атмосфера: в громадной, как бы сантиметров не пятьдесят в диаметре, сковороде, одурительно пахла жаренная на сале с лучком картошка, сало же… Очень правильное сало, с красно-коричневыми прожилками мяса, мелкими частичками чеснока, с крохотными зернышками тмина было нарезано не тонко и не толсто — грамотно было нарезано сало! Свежий ноздреватый хлеб — хлеборез не смог противится настойчивой просьбе дембелей. На другом столе парил ароматным дымком свежезаваренный чай.

Кто-то скажет, мол, скудный стол. Тот, кто в армии не служил, тот, кто продолжает смеяться в цирке. И получит в ответ: «Да пошел ты на хрен, шпак гражданский! Ты жизни не видел, портянок не нюхал, а туда же! В общем, иди, куда тебе сказали, иди и не возвращайся!».

— О, Серега! Место нашему «замку»! — негромко загомонили товарищи.

«М-да… К такому столу, да граммулек бы по сто водочки. Но — низ-з-я!».

После плотного перекуса, когда все отвалились от стола, лениво прихлебывая чай, Матвей, ротный санинструктор, спросил:

— Не тянет? — и кивнул на шрам на физиономии Васильева.

— Поначалу тянуло. Даже рот толком не открывался. А сейчас — ничё, нормально. Привык уже, наверное, — неохотно ответил сержант и, чтобы разговор вновь не свернул на тему бойни в СИЗО, протянул руку к лежавшей на стеллаже гитаре, — А ну-ка, подайте.

— О как! — засмеялся Старостин, — Наш Вася решил в кои-то веки взять в руки гитару.

«Вася», это была кличка Сереги с самого раннего детства, по понятным причинам. Она же перекочевала в техникум, а потом и в армию. И слова приятеля про гитару, они были сказаны не просто так, были причины. Несмотря на то, что гитарой Васильев овладел на хорошем уровне, к хоть сколь бы то ни было публичным выступлениям он не привык. Не привык и не тянуло: учась еще в седьмом классе, прослышал как-то Васильев, что будто бы в школьный ансамбль набирают людей взамен уходящим десятиклассникам, и преисполненный внутренней гордыни, приперся на прослушивание. Прослушивание и впрямь было, проводили его те самые десятиклассники, и когда Серега показал какой-то этюд, из тех, что вполне сносно исполнял в кружке ДК, был жесточайшим образом высмеян и посрамлен. Дескать, игра его сугубо академичная, так себе игра, без изысков и драйва, а последующее пение таковым назвать нельзя, ибо и мартовские коты орут более мелодично и интересно.

«Даже десятиклассники хоть и большенькие, но все одно — дети. А дети часто бывают бестактными и жестокими, не понимая того, что наносят душевные раны!».

Обструкция была тем более болезненна по причине того, что все это происходило в присутствии Оксаны Демьяненко, ученицы десятого класса, общепризнанной школьной красавицы и певицы школьного ВИА. И Леночки, как называли школяры пионервожатую, тоже девицы весьма красивой и фигуристой. Девушки смеялись вместе с великовозрастными оболтусами.

«Но тогда парни действительно комментировали смешно, надо это признать!».

Васильеву от этого было не легче. Потому-то он и избегал игры на гитаре и пения в больших компаниях. Закомплексовал, в общем. Позднее, уже в техникуме, играл от случая к случаю, и только для хороших знакомых и приятелей. В армии же брал в руки гитару всего несколько раз.

«Интересно, что и в дальнейшей жизни Васильев-старший не ублажал слуха многочисленных знакомых женского пола игрой и пением. К той давней школьной истории добавился еще и этот шрам, который изрядно перекашивал морду. А вообще-то — дурак! Закомплексованный, напуганный дурак. Я-то уж точно такого делать не буду. Вот только восстановлю навыки и примусь покорять сердца красоток дивной игрой и медоточивым пением. Уж я-то им покажу Кузькину мать. Шутка. А может быть, и нет!».

Проверив строй гитары, сержант удивленно посмотрел на товарищей:

— Ну и как вы играете на этой балалайке? Она же расстроена вусмерть.

— Да она вообще не строит! — фыркнул Старостин.

Все-таки Васильев попробовал. В чем-то приятель был прав: по большому счету инструмент, и с нова-то не бывший «скрипкой Страдивари», пройдя через массу рук, настраиваться отказывался напрочь. Но что-то Сергею сделать удалось. Осторожно, как будто вспоминая…

Их преподаватель игры на гитаре был забавнейшим персонажем. Лет ему было далеко за шестьдесят, ростом был мал, телом — щупл, на голове имелась изрядная лысина, обрамленная пушком реденьких седых волос, почему-то всегда торчащих в разные стороны. Звался Викентием Станиславовичем, по фамилии был — Киршиц. С виду забавный, даже смешной, во время урока «Викеша», как звали его ученики, преображался.

«Деспот! Истинный деспот и тиран!».

— Васильев! Криворукий ты оболтус. Я тебе сколько раз говорил, что пальцы твои кривы от постоянного ковыряния ими в носу? Где твой большой палец? Где — я тебя спрашиваю? Почему он на грифе сверху? Ах, так тебе удобнее работать с шестой струной. Вон оно что… А вот так если⁈

И Серега получал по этому большому пальцу длинной линейкой. Больно получал!

— У тебя четыре рабочих пальца.