Упал намоченный - taramans

Поименование препода «Викеша» не носило в себе ни презрительного, ни уничижительного характера. Оно было вполне уважительным и даже, с некоторым допущением, ласковым. Произносилось, как правило, с пацанячей любовью и беспримерным уважением.

Было у «Викеши» одно хобби, переросшее в любовь и даже страсть. Называлось оно испанская гитара. Далеко не всем ученикам Киршиц раскрывался с этой стороны. Далеко не всем! Только тем, в ком он видел потенциал и желание совершенствоваться, а также искреннюю любовь к гитаре, как к музыкальному инструменту. И вот тогда препод соловьем разливался, рассказывая об Андресе Сеговии, о его манере игры и высочайшем профессионализме; как несомненного мастера фламенко упоминал Пако де Лусию и показывал, показывал ученикам расгеадо и альтернадо, пульгар и легато, раскрывал тонкости гольпе и тремоло в пять ударов. Сетовал на отсутствие в Тюмени хороших мастеров, которые могли бы правильно установить на деку инструмента гольпеадоре — специальную пластинку, что предохраняла инструмент от ударов во время исполнения гольпе. И про нейлоновые струны не забывал упомянуть, а также про сложности с их приобретением.

Серега не стал виртуозным гитаристом: для этого нужно было бы забросить все и полностью отдаваться только гитаре.

«Кто бы ему такое позволил? Да и сам он изрядно разбрасывался по жизни. Впрочем, большинство детей так и делают!».

И сейчас он лишь попытался вспомнить то, чему учил годы назад старый «Викеша». Не торопясь, пробуя и ошибаясь. Сама собой всплыла в голове мелодия из фильма, который Плехов как-то смотрел в реальности, «Консьон дель Мариачи»:

— Ми куеста токар гитар-ра

Ми куеста контар ель сол

Ми марьяче ми компанья

Куанта канто ми коньсьон

Ай, яй, яй, яй

Ай, ми амор!

Ай, ми морена

Де ми корасон.

Когда стихли звуки гитары, присутствующие загомонили, выказывая свое восхищение.

— Вот Вася выдал, а⁈ Нет, вы, братва, только подумайте: за два года гитару в руки брал раз пять-шесть, не больше. И то — нехотя, как будто одолжение делал. А тут… — завопил Старостин.

— Уймись, Миха! — попробовал соскочить с темы Сергей, — Я уж и забыл, как оно играется. И сейчас столько ошибок понаделал, что меня мой препод порвал бы, как Тузик грелку! Это только вы, кто совсем играть не умеет, восторгаетесь.

— Ни хрена себе — забыл, как играется! Ошибки какие-то еще… Да если бы я так сыграл, я б до потолка от радости скакал! — продолжал возмущаться приятель, потом, немного успокоившись, спросил:

— О чем хоть песня-то? Это же по-испански, да?

— Да, испанская песня. А о чем… Попробую вспомнить:

Честь — мой флаг, моя награда,

Уронить ее — позор.

К сеньоритам не привязан,

Без гроша, но ясен взор.

Ай-ай-ай, ай,

Ай, моя любовь!

Ай, моя брюнетка,

Кипит в сердце кровь!

— Вот. Как-то так, — и Васильев отложил гитару в сторону.

— А ты что же — испанский знаешь? — спросил кто-то.

— Не, — усмехнулся Сергей, — Испанского не знаю. Песню нам показывал наш препод в кружке, а перевод… Так это уже кто-то из наших самодеятельных поэтов в Союзе придумал. Насколько точен перевод, и точен ли он вообще — не скажу. Может, там вообще и близко не о том в песне поется.

— А что еще можешь? — не унимался Старостин.

— Н-у-у… Помните, недавно фильм в кинотеатрах показывали? «Генералы песчаных карьеров». Вот оттуда песня:

— Я начал жизнь в трущобах городских,

И добрых слов я не слыхал.

Когда ласкали вы детей своих,

Я есть просил, я замерзал…

— А-а-а… Помню: по телевизору показывали. Как их там? Квартет «Аккорд», что ли? — кивнул Михаил, — Но спел ты, Серега, здорово. Прям вот… За душу берет! Ты чтобы слова записал и это… Аккорды изобрази. Только не по вашему, не по музыкальному, а чтобы мы поняли. Иначе обижусь! Как раз к дембелю успею разучить.

Испокон веку для солдата праздник, как для лошади свадьба: голова в цветах, а жопа в мыле. Для солдат же в милицейской форме это усиливается многократно. Резко было увеличено время, отводимое строевой подготовке, и бойцы наматывали километры по плацу батальона, старательно печатая шаг.

Кроме этого, в преддверии Первомая весь личный состав батальона наводил лоск: форма проверялась, отглаживалась, выявленные недостатки устранялись. Хоть и блажили тыловики поросятами недорезанными, но требуемое, то, что «балбесами» и «рукожопами» было «пролюблено» всевозможными армейскими способами, выдавалось. Пуговицы, лычки, перчатки, гуталин и сапожные щетки… Даже утюги новые выдавались, хоть и исходили старшины и каптеры хозяйственной кровью, истекали горькими слезами.

У командования были свои печали: в какой форме выводить людей на службу? Приказ-то о переводе на летнюю форму уже был, но Сибирь — это вам не ЮБК, не Краснодарский край, куда всеми фибрами души стремиться весь тыловой люд… Да и не только тыловой, но и весь служивый народ: хоть на пенсии пожить в тепле и неге, раз уж всю жизнь довелось скитаться по разным ебеням, как правило — многоснежным и сильноморозным.

Так вот… Что «при параде» — это и дураку понятно. Но что есть в этот конкретный момент — «при параде»? Шинели и фуражки? Нет, ну не в шапках же выводить личный состав, правда же? Здесь два варианта: шинель и фуражка или полностью в парадке, то есть без шинели. А ну как похолодает? А как быть, если снежком сыпанет — Сибирь же, мать ее… И поляжет в хворях и болезнях батальон. А спрос с кого, тем более после того СИЗО? Начштаба, который был «ВРИО» комбата, весь извелся, поминутно глядя на небо и беззвучно плямкая губами, как будто вопрошая кого-то там, в весенней синеве, слегка подернутой легкими облачками. Солнечно. Солнечно и вроде как тепло. Но — ветерок, мать его за ногу! Там на улицах и площадях, хватит получаса, чтобы солдатики начали зубами чакать.

Было принято соломоново решение: едем в парадке, но! Тыловикам держать шинели личного состава в кузовах автотранспорта. На всякий случай! И щетки одежные, чтобы были в наличие, мать вашу! И это… Личному составу поддеть под парадную форму зимнее нательное белье.

«Вот почему я решил прихватить свою форму на дембель… — оглядывал себя в зеркало Васильев, — Все подогнано — не придерешься. А потом