Упал намоченный - taramans

Суслов? Не… Андрей это вроде бы кто-то другой, режиссер, что ли, какой-то… Михаил? Точно — Михаил Суслов! Идеолог, мать его ети. Засушил на хрен весь марксизм-ленинизм, на корню уничтожил даже небольшие ростки чего-то нового: мыслей, предложений, споров, нарождавшейся философии. Идиот? Похоже, да. Но как явный идиот достиг таких вершин? И даже показной его аскетизм, и неприятие стяжательства его ничуть не извиняют: ты-то аскет, часть зарплаты своей отдаешь на благотворительность, а рядом с тобой — кто? Тот же Дзержинский вел себя более умно: сам аскет, но и меры предпринимал к прочим, аскезу не принявшим. Суслов… Суслов. Да не думаю я, что он один там такой «пыльным мешком ударенный». В общем, хреново как-то все в королевстве Датском. Сейчас престарелые, выжившие из ума старцы, которым на смену придут откровенные воры и предатели. И мне чего — как тому хлопцу из Ламанчи бросаться на все эти «мельницы» с ножиком наперевес? Ага, нашли дурака. Тут даже не пережуют и выплюнут, тут просто походя раздавят подошвой, не заметив, как таракана. Может, только что ототрут ботинок брезгливо о травку, как собачье дерьмо и все: пошли дальше!'.

— Серега! Ты куда пропал? Эй, Васильев! Чего в себя ушел, как та продавщица из ларька: «Ушла на базу. Вернусь нескоро!», — ткнул его кулаком в плечо Старостин, — Ты лучше посмотри, какие цыпочки идут. Ай, хороши! Ай, красотки!

Васильев хмуро покосился на тротуар: мимо них действительно шли, перешептываясь меж собой, постреливая глазками и улыбаясь, три девчонки. Плащики расстегнуты, юбки короткие, ножки точеные. Да и на мордашки — явно не на три с плюсом. Здесь если не пять, то близко к этому.

— Малолетки! — буркнул Серега.

— Какие малолетки⁈ — опешил приятель, — Ты сдурел, что ли, Серый? Лет по шестнадцать, а то и семнадцать девкам. Самый сенокос!

— Да ну их… — поморщился еще не пришедший в себя после раздумий Сергей, — Хороши-то они — хороши, только им запаришься объяснять, что тебе от них надо. А даже если и объяснишь, то расфыркаются, и обзовут похотливым козлом. По морде еще надают: может, они еще и вовсе целки. Ну и на кой черт мне все это нужно? Нет, Миха, если бы я и решил с ними познакомиться, то только ради того, чтобы выпросить телефончик их мамочек. К примеру, вон у той брюнетки: явно же в маму пошла. То есть, если она такая красотуля, то и мамочка у нее — очень даже ничего.

— Х-м-м… — недоверчиво, задумчиво, но и с явным сожалением проводил Старостин взглядом девчонок, поцокал языком, — Да ну, скажешь тоже — мамочка. Если девчонке лет семнадцать, то мамочке-то — все тридцать пять. Старуха!

Васильев расхохотался:

— Ох и дурак ты, Миха! Ох и балбес! Тридцать пять — это старуха, по-твоему? Тридцать пять, к твоему сведению, это и есть — самый сенокос. Она уже умна по-житейски, шишек набила, обожглась… Опытная. Однако физиология еще вполне нормально работает. То есть — что? То есть, желания еще никуда не делись. С нею все проще: если она пошла на контакт, то знает, чего хочет. Она и накормит тебя, и напоит, и спать уложит. Спать уложит, что характерно, с собой. Но спать не даст. Вот так-то, друг мой Миха!

Старостин задумался, пожевал губами, уставившись на колонну демонстрантов незрячими глазами и небыстро отмер:

— Да ну тебя… Вроде и так, но как-то — не так. Хочется же молодую девчонку…

— А это зависит, мон шер Мишель, оттого что именно тебе хочется. Если большой и чистой любви, то — да, ты прав. Сходить с ума, не спать ночами, бредить наяву, ревновать, пытаться понять, что именно она хочет…

— Ничего себе! Да ты поэт, Вася! — рассмеялся Старостин.

— Э-хе-хе… Э-хе-хе, Старостин, это к тому: ты только что узнал, что я поэт? Начинающий, быть может… Да, начинающий! — кивнул, как будто решив что-то для себя Серега, — Но вот увидишь, пройдет немного времени, и ты еще будешь гордиться знакомством со мной. Так и будешь говорить внукам в старости, шамкая беззубым ртом…

Васильев показно сгорбился, поджав руки, мелко затряс кистями, отвесил челюсть и невнятно пробормотал:

— Помню я: с самим Сергеем Николаевичем Васильевым рядом спали. В армии. Кровати наши рядом стояли, а как жа… Дружили мы с им — что ты! Не разлей вода были, ага…

Увидев такую картину, вдруг звонко расхохотались две мимо проходившие женщины. Серега успел оценить: очень даже ничего дамочки. Кивнув вслед оглядывающимся на солдат дамам, Васильев сказал:

— Вот, Старостин, мой контингент. Именно о таких феминах я тебе и говорил!

Товарищ внимательно посмотрел вослед демонстранткам:

— Нет, ну ничё так… Но все равно — старые.

— Ладно, товарищ Старостин. Умом природа тебя обделила, будем надеяться, что понимание придет с опытом…

В общем, время на демонстрации Серега проводил весело и плодотворно, с точки зрения вживания в нынешние реалии. По пути в часть Васильев задумался:

«А про поэта… Ты был серьезен? Думаешь, воровать песни и тем жить? Х-м-м… Нет, как я и решил, переиначивать жизнь Васильева мы не будем: был ментом, ментом и останусь. Да и жить на гонорары от уворованного… Это где-нибудь в Москве или в другом большом городе возможно заявить о себе, а в том Кировске: где этот маленький сибирский городишко и где слава поэта-песенника? Петь-то я… Скорее всего — буду, просто из интереса и кайфа, ну и дамочки, опять же… А вот жить…».

Память старого милиционера говорила о том, что денежное довольствие…

«Россия нас не балует ни славой, ни рублем…»

«Хотя, если разобраться, служащие Закону люди государством Российским никогда высоко и дорого не ценились: что при царях, что при Советах, что в новом капиталистическом раю российском!».

Пусть это было и непонятно, но так оно и было.

«Сия тварь и сама прокормится!» — слова Петрухи за нумером один вроде бы относились именно к слугам Престола. «Пистолет выдали, а там — крутись как хочешь!» — и веселье анекдота явственно отдавало горечью. Государство как будто само подталкивало своих «держиморд» к взяткобратию, мздоимству и крышеванию всего и вся. Чем и занимались люди в погонах.

Одно время в СССР это прекратилось — главенствующая в обществе мораль не позволяла, да и наказания были… х-м-м… суровыми. Однако с отмиранием морали, при наличии «примеров хорошей жизни», все возобновилось. Не все, далеко