Общество летучих мышей - Александра Сергеевна Маркеш

в загон, рассматривая каждое пятнышко, каждое рябое ушко и цвет подушечек на лапках. Никто не смел нарушать столь естественную, до боли простую и понятную каждому независимо от сословия идиллию. Торжество жизни, празднуемое в чувствительных женских сердцах, успокаивало разум и наполняло сердце новыми надеждами.

Осипу не было чуждо всеобщее благоговение. Животных он любил всех без разбору, хоть и тяготел больше к дворнягам, разделяющим его изменчивую и не всегда благосклонную судьбу. Обычно собаки пусть и не млели от одного вида Осипа (такого эффекта умела добиваться Агата), но все же жаловали его – возможно, в силу небрежности и простоты в обращении с ними. В этот же раз случилась странная история. Уставшая после родов, а потом еще и измученная кормлением пяти детей, борзая лежала ни живая ни мертвая, как вдруг вскочила, ощетинилась и давай рычать на Осипа. Вскоре псарня наполнилась злобным лаем и писком щенят, оторванных от теплой груди. Молодой человек опешил и отступил от ограды. Даже выйдя из небольшой деревянной постройки, он все еще слышал переполох, которому стал причиной. В ушах неприятно загудело. Осипу казалось, что отныне ему суждено быть чужим везде, куда бы он ни шел.

«Везде так везде». В общем, будто и не было никакой разницы. Осип родился в семье, чуждой ему, и был воспитан неродными людьми. Вся его недолгая смертная жизнь была проведена среди посторонних, и в какой-то момент он задумался: может, все это время посторонним был он один? Все эти напрасные потуги примкнуть к какому-либо обществу были столь утомительны и требовали с его стороны столько фальши, что было невозможно не понять: нельзя стать частью чего-то, когда ты сам пустота. Мать привела его на свет, чтобы он был противен людям, Агата умножила мучения, обратив его во тьму. Теперь его чурались даже собаки. Пусть его не принимал Бог, но природа… Мысль о том, что он противен даже земле, по который ходит, когда ему пристало бы гнить в ней, раздирала изнутри.

– Осип? – Софья Николаевна звала его от самой псарни, но он услышал, лишь когда дошел до малой реки, рядом с которой возвышались беседка и плакучая ива.

– Ах, это вы, Софья Николаевна, ни к чему было следовать за мной, должно быть, я утомил вашу скромную компанию. Будь я немного тактичнее, покинул бы вас раньше.

Скамейки в беседке оказались влажными после дождя и потрепанными временем. Осип снял пиджак и положил подле себя. Агата бы сказала, что марать вещи ради посторонней девушки – сплошная растрата. Но он не слушал ее, даже когда они были вместе. Теперь полагаться на слова названой сестры и вовсе было ни к чему. Софья Николаевна села рядом, немного раздосадованная тем, что ее спутник, опершись локтем о парапет, наблюдает за тем, как на воде расходятся круги. Ей было невдомек, что Осип способен видеть и рыб, которые украшают водные глубины своим причудливым узором.

– Ни за что не поверю, что вас так раздосадовала та борзая.

– Отчего бы и нет? Я страх как люблю собак, вот и стало обидно.

Странное дело, ему было достаточно слегка прищуриться, попав под так некстати взглянувшее на них из-за туч солнце, улыбнуться одним краешком губ, и его красота начинала казаться устрашающей, обезоруживающей. Может, Софье Николаевне передалось полицейское чутье, а может, дело было в природной женской интуиции, но сомнений в том, что он что-то скрывает, не оставалось.

– Окститесь, Осип, должна же вам достаться хоть одна неудача в любви. – Ее улыбка повторила движение его губ, и когда он смотрел в светлые глаза, они казались темными, потому что в них отражался его взгляд. Их напускной беспечности, напрасной игре, отдающей привкусом утраченного времени, вторили блики на воде. Все отражало все и ничто разом.

– А по-вашему, я удачлив? – Его слова рождались так быстро, что не успевали обрасти в разуме какой-либо ценностью, будто он выдавал строки из прочитанной утром газеты. Что бы Осип ни сказал, все это было пустое, так как происходило из пустоты, и почему-то именно сейчас он наконец услышал давно раздающийся чистый звон. Бессмысленных, бесполезных слов, которых у него имелось в изобилии, хватило бы на все женское общество, собравшееся в усадьбе. Осип никогда бы не поверил, что ему, вору, будут верить так безусловно, будто нарочно подбивая украсть что-то более хрупкое и дорогое, чем столовое серебро или оброненная сережка с жемчужиной.

У Софи кровь пошла носом. Среди фальшивых вздохов и обмороков эта вязкая теплая влага, стекавшая по губам и рассыпавшая темные бусины на светлом пальто, была сродни откровению. Что может быть более настоящим, чем кровь, текущая по человеческим венам и проливающаяся только в моменты трагедий или предвещающая их? Нельзя выбрать, будет она благородной или нет. Что может быть слаще того, что уже не изменить? Этот тонкий металлический запах, смешиваясь с влажными деревом и почвой, впитывался в его сердце, вышибая блестящие слезы. Он давно не чувствовал себя живым и теперь не мог противостоять, был не в силах одолеть жажду жизни. Отведя ее неловкие ладони, пытающиеся остановить кровотечение, от бледного милого лица, он припал к верхней губе, оставляя арку купидона безжизненно бледной. Он хотел лишь попробовать, лишь немного вкусить то, что сам безвозвратно потерял, но с первой каплей, ввергнувшей глотку в огонь, чтобы неожиданно раскрыться цветком китайской розы где-то в темной глубине, потерял власть над своими мыслями. До смерти хотелось еще и еще, пока ее молодая кровь не забурлит в его венах, не просочится в каждую мертвую ткань, окрасив яркими красками – чтобы та личина, за которой прячется увядшая жизнь, уподобилась ей самой.

Как бы он ни хотел что-то изменить, черта была проведена несколько лет назад, когда Осип умер. Ничего общего с этим трепещущим в его объятиях созданием, в венах которого разливалась жизнь, он больше не имел. Но хотел, чертовски сильно хотел, и, наконец, поддался искушению. Губы спустились ниже, целуя подбородок, проскочили по шее вниз к ключицам и, проскользнув влево, оказались рядом с заветной пульсирующей жилкой. Осип вонзился чуть выше, опаляя горячим дыханием кожу. Тихий вскрик рассеялся во влажном прохладном воздухе о купол ротонды. Его клыки причиняли боль, но вместе с тем Софье отчего-то было щекотно и тепло. Мягкий язык не пропускал ни одной рубиновой капли, пока тонкие пальцы цеплялись в ткань его пальто на лопатках. Софье так же нестерпимо хотелось убежать, как и остаться. Что-то подсказывало, что происходит нечто выходящее не то что за рамки дозволенного,