Возвышение - Александр Изотов

Мы двигались как раз сквозь одну из деревенек, где дома представляли из себя нечто, похожее на «собрали быстро из того, что было». Неказистые халупы, по низу выложенные камнем без раствора, по верху закиданные ветками. Судя по тому, сколько детей выглядывало изнутри, каждая семья первушников тут могла только мечтать о собственной избе. Все жили сообща.

— Сезон к концу подходит, скоро и приор, и настоятель за первотой приедут, — сотник Мураш, сняв шлем, с довольным видом покачивался в седле, — Тесновато у нас стало, конечно.

— Раздадим, — ухмыльнулся знахарь, — Сейчас и остальные стаи подтянутся, кого здорово ограбили. Наверняка и «краюхи» подтянутся, скоро война, а им в бой нельзя…

— Да, времена нынче сложные. И нулей нет, и первушню днём с огнём не сыщешь! — сотник расхохотался над собственной шуткой.

Я молча слушал, глядя в землю. «Краюхами» они наверняка называли зверей, застывших на самом краешке ступени… Поднять ступень посреди боя — это свалиться в мучительном спазме и почти наверняка получить в рёбра клинок. Вот эти «краюхи» и приедут покосить пару десятков первушников, чтоб добрать ступень и можно было потом в бой идти.

Законы не только Инфериора, но и Неба таковы, что просто так казнить первушников нельзя. Первые пара-тройка огоньков духа, может, и перепадёт палачу, но затем они все будут отходить Небу, и палач ничего с этим не сделает.

И всё же, видимо, звери нашли лазейку. Наверняка через арену — Небо на гладиаторские бои всегда смотрит сквозь пальцы… кхм… сквозь облака. Но всё равно я этого не понимал — ведь есть же охота, где можно подловить сильного монстра, чтоб на нём и догнаться духом.

Кстати, получается, Муравьи грабили не только рядом со своим городом, но и вообще по всем своим землям? Уводили крестьян с полей у тех, кто им же, Муравьям, и прислуживал? И уж даю меру на отсечение, наверняка и к соседним Старшим Стаям заглядывают.

Охо-хо, Бурый Приор, да что ж у тебя в приорате-то происходит? Это не беззаконие, а уже беспредел какой-то! Эта мысль, кстати, немного меня согрела — пусть я был не самым лучшим прецептором и проворонил заговор культистов против себя, но приятно было видеть, что у этих самых заговорщиков дела идут, мягко сказать, хреново.

Навстречу из Антграда к нам уже скакало несколько всадников. Это были женщины, тоже облачённые в чёрные кольчуги.

Вот они стали сбавлять ход, и вперёд выехала девушка, чьи длинные вьющиеся волосы ветер игриво метал с одного плеча на другое. Вполне симпатичная, но я не мог понять цвет её волос — вроде как блондинка, но все её волосы были покрыты мелкой чёрной крапинкой. Будто каждая прядь была выкрашена чёрным паровозиком. Видимо, какая-то местная традиция.

Я до этого уже присмотрелся к воинам, сопровождавшим колонну рабов, и более-менее разобрался в традиционной одежде Муравьёв. На плечах у многих висела бахрома из множества чёрных гнутых палочек, напоминавших муравьиные усики — ну, если учесть, что муравьишка этот с ладонь размером, а то и больше. И среди этой бахромы попадались белые усы, чётко выделяющиеся.

У сотника, мастера четвёртого жвала, таких белых усов было четыре. У остальных зверей в основном по два усика, по три только у знахаря и у одного из оракулов.

Девушка, выезжавшая к нам, имела на плече тоже четыре покачивающихся белых уса. Значит, можно было не рисковать и не смотреть её меру, а то женскую натуру я прекрасно знал — это мужчина предпочтёт потом пересчитать мне зубы за дерзость, но в живых оставить, а эта муравьиха может и сразу прикончить давлением своей меры. А четвёртая ступень — это всё-таки не шутки, мало ли, вдруг у неё настроение не самое лучшее.

Кавалькада сотника впереди остановилась, и послышались окрики среди шеренг первушников: «Стихушники, замерли! Глаза в землю!»

— Мастер четвёртое жвало, сотник Мураш, — девушка коснулась ладонью груди и чуть склонила голову.

— Госпожа Смотрящая, — сотник тоже склонил голову, хлопнув себя по кованому нагруднику, — Приветствую вас, Ирма.

Девушка обвела цепким взглядом всю толпу первушников. Едва в моём мозгу зашевелились мурашки чужой воли, как я использовал все доступные мне навыки, чтобы не выделяться. Вроде бы получилось — могучий взор Ирмы уехал в задние ряды.

— Так понимаю, что ты и твои звери были у самой столицы? — наконец, сказала муравьиха, — Надеюсь, ты помнишь приказ нашей благословенной Матки, сотник Мураш?

— Прекрасно помню, Смотрящая, — нервно бросил рыцарь, — А ещё помню, что кто-то греет брюшко в муравейнике, а кто-то подставляет его под клинки врагов…

— Осторожнее со словами, Мураш. Те, кого ты называешь врагами, не будут рады услышать это…

Сотник вполголоса выругался в ответ, но больше ничего не сказал. Ясное дело, что раз они выкрали первушников из-под столицы, то врагами зверь назвал приора и его воинов. Или Настоятеля Зиккурата, что не сильно-то и лучше… Это очень, очень опасные слова, особенно в той канве интриг, которую плетут Муравьи.

Сотник, сопя от злости, смиренно процедил:

— Прошу прощения, госпожа Ирма, вы как всегда правы. Но, видит Небо, дело сделано… и теперь это дело всего Антграда!

— Как и всегда, Мураш, как и всегда.

Улыбаясь одним лишь уголком губ, Ирма поехала вдоль наших рядов, желая узреть каждого первушника уже не только своим даром, но и собственными глазами.

Я старательно спрятался, сливаясь со стихией духа и чуть-чуть добавляя к этому стихию воздуха, чтобы не слишком уж маскировка светилась. Я должен не прятаться, а всего лишь не выделяться.

Ирма ощущалась мной, как громадный корабль, плывущий по мелководной речке. Я стою на берегу, и меня буквально окатывает волнами её мощи… Теперь понятно, почему её называют Смотрящей — взгляд у неё и вправду железобетонный. И это ведь ещё не Матка, как они тут называют свою вождицу.

Вот могучая мера, искажающая наш первушный дух, проехала к задним рядам, и я облегчённо выдохнул.

— Ого, Мураш! Это что, нуляшка⁈

— Где⁈ — сотник вдруг развернул коня, бесцеремонно толкнув лошадь знахаря и других зверей. Я стоял в первых рядах, и меня чуть не сшибло крупом животного, когда Мураш протиснул коня едва ли не сквозь шеренгу.

Издалека я наблюдал, как звери смотрят на плачущую женщину, сидящую в телеге.

— Взгляни, у этой первушки малышка — нуляшка.

— Лопни моя мера, как же я не заметил-то⁈

— Нет, нет, нет, господа звери! Не отдам! Нет!

Материнский инстинкт силён во всех мирах, и первушка, обхватив