Системный Кузнец IX - Ярослав Мечников

из Мариспорта и сырьем для работы над деталями лодки. Эта тишина раздражала. Чувствовал себя как тот якорь — вроде бы починен и готов к службе, но всё ещё лежу на берегу, пока другие уходят в море. Каждый час ожидания казался украденным.

Ульф отложил кувалду и потянулся за ковшом с водой.

— Хорошо вышло, Кай, — прогудел он, довольно оглядывая остывающую железку. — Крепко. Доменико рад будет.

— Будет, — кивнул, рассеянно глядя на входной проём, за которым слепило южное солнце. — Если сегодня заберёт…

Внезапно с тропы донеслись шаги — неторопливые и шаркающие. Тень упала на порог, заслоняя свет.

В дверном проёме стоял Тито. Лицо серое, под глазами залегли тени. На нём была мятая рубаха, а шея замотана толстым слоем льняных тряпок. Кузнец опирался на сучковатую палку, перенося вес с больной ноги.

Ульф, увидев гостя, расплылся в улыбке, совершенно не считывая напряжения момента.

— Тито! — радостно гаркнул великан. — Тито поправился! Ульф рад! Ты ходишь!

Старик поморщился, словно от зубной боли.

— Чему радоваться-то, дубина стоеросовая? — прохрипел он. Голос звучал сипло, с присвистом. — Лучше б сдох, как и рассчитывал… Меньше сраму было бы.

Мужик сплюнул на пол устало.

Я медленно снял фартук и бросил на верстак. Внутри шевельнулось глухое раздражение. Меньше всего хотелось тратить время на светские беседы с человеком, который пять лет отравлял мне жизнь, а теперь притащился сюда, едва встав с постели.

— Чем обязан? — спросил холодно, не делая шага навстречу. — Если ругаться — сил у тебя маловато.

Тито поднял на меня взгляд. В покрасневших глазах не было ненависти, только какая-то вымученная решимость — переступил с ноги на ногу, опираясь на посох, и тяжело вздохнул, отчего повязка на шее натянулась.

— Поговорить надо, — выдавил кузнец с трудом. — Не здесь — на воздухе. Здесь… дымом воняет. Дышать тяжко.

Он развернулся, шатаясь, и заковылял обратно на улицу, под навес.

Я переглянулся с Ульфом. Великан недоумённо хлопал глазами, переводя взгляд с меня на удаляющуюся спину старика.

— Держи жар, — бросил напарнику. — Я скоро.

Вытерев руки, шагнул из полумрака кузни на яркий свет, щурясь от солнца. Что-то подсказывало — разговор предстоял неприятный.

Под навесом ветер с моря трепал край парусины, натянутой над верстаком для готовых изделий, и этот звук был единственным, что нарушало тишину в первые секунды.

Тито уже сидел на деревянной лавке, опираясь на посох обеими руками. Дыхание вырывалось со свистом, словно из пробитых мехов. Я остановился в двух шагах, скрестив руки на груди. Старик щурился от яркого света, бьющего с моря и выглядел жалко — не так, как выглядит побеждённый враг, а как сломанный инструмент, который уже не починить. Серый цвет лица, впалые щёки, тряпка на шее…

— Ну? — спросил я, не скрывая нетерпения. — Я слушаю. У меня работа стоит.

Тито не поднял головы. Смотрел на сапоги, покрытые дорожной пылью.

— Я видел цепь, — прохрипел он. — Бартоло говорит — лучшая моя работа за последние годы. Даже клеймо моё стоит — кривое, как надо…

Кузнец замолчал, набирая воздух.

— Ты меня подставил, северянин, — выплюнул тот наконец, вскинув голову. В мутных глазах блеснула злость. — Ты и этот твой ручной медведь.

— Подставил? — переспросил холодно, делая шаг ближе. — Ты так это называешь?

— А как ещё⁈ — Тито попытался повысить голос, но сорвался на кашель — ударил себя кулаком в грудь, лицо пошло красными пятнами. — Сделали из меня посмешище! Я хотел уйти… хотел всё закончить. А вы? Вылезли со своим благородством! Теперь вся деревня славит мастера Тито, который, видите ли, превозмог беды ради колодца! А Тито в петле болтался, пока вы там молотами стучали!

— Если бы мы не стучали, — отрезал я, глядя на него сверху вниз, — деревня осталась бы без воды. А твой друг Бартоло слетел бы с должности старосты, потому что бабы его бы живьём съели.

Я отвернулся, глядя на бухту. Чайки кружили над водой, высматривая добычу. Мир жил своей жизнью, и эта мелкая грызня казалась ничтожной и далёкой от реальных проблем.

— Мне плевать на твою гордость, Тито, — бросил я через плечо. — И делали мы это не ради тебя. Сын Бартоло попросил помощи, а я помог. Точка. Если тебе от этого тошно — твои проблемы.

— А меня, значит, никто не спросил… — проворчал он, ссутулившись. Злость уходила из него, оставляя горький осадок. — Всё решили за спиной. Как с ребёнком малым или с умалишённым.

— Тебя спрашивать было не о чем. Ты в тот момент уже не здесь был, — жестоко, но честно напомнил я.

Тито дёрнулся, словно от пощёчины, упёрся палкой в землю, пытаясь встать, чтобы, видимо, сказать мне что-то в лицо, но тело подвело — ноги подогнулись, колено подвернулось, и старик начал заваливаться набок, на землю.

Я шагнул вперёд, подхватил его под локоть, не давая упасть. От него пахло старым потом, лекарственными травами Норы и кислым духом болезни.

— Пусти… — просипел кузнец, пытаясь вырваться, но сил не было.

Я без церемоний усадил его обратно на лавку.

— Сиди, — рыкнул я.

Метнулся к бочке с питьевой водой, зачерпнул ковшом, вернулся.

— Пей, — сунул ковш в руки. Вода плеснула через край на его штаны.

Тито дрожащими руками вцепился в деревянную ручку. Пил жадно, давясь, вода текла по подбородку, по тряпкам на шее. Я стоял над ним, чувствуя смесь брезгливости и жалости.

Когда тот напился и опустил ёмкость на колени, я опёрся рукой о столб навеса, нависая над ним.

— Слушай меня, Тито, — сказал ровно. — У меня нет времени на твои истерики. И нет желания выслушивать претензии. Если это всё, зачем ты пришёл — убирайся. Иди домой, отлёживайся, жалей себя дальше, но не трать моё время.

Тяжёлое молчание повисло между нами, разбавляемое его сиплым дыханием. Старик смотрел в ковш. Я уже собрался развернуться и уйти в кузню, но что-то в его позе заставило меня задержаться.

Его плечи мелко дрожали.

— Или… — я прищурился. — Или ты хочешь что-то сказать? Так говори уже. Рожай слова, Тито, пока я не ушёл.

Старик медленно поднял голову — в глазах больше не было злости — там была пустота. Он открыл рот, но звук не шёл —