Тот, кто оседлал ветер - Сергей Александрович Самохин

– Завтра утром, не раньше! – увлекшись разговором я и не заметил, как вошла Мария.

– Ну завтра, так завтра. – неожиданно согласился Медведь. – И верно, негоже нам по темноте путешествовать.

– Если бы в темноте было дело! – усмехнулась Мария. – Я вообще удивляюсь, как ты из Города сюда доскакал. Тебе же руку почти отрубили, чем ты поводья держал?

Я вопросительно глянул на Медведя. По нему не было видно, что он сильно ранен. Хотя еще до моего ранения во время боя я заметил, что ему досталось. "Мог бы и спросить" – с запоздалым стыдом подумал я.

– Ну видишь, Мария считает, что мне руку почти отрубили. Я считаю, что меня слегка порезали. Истина, наверное, как всегда – где-то посередине.

– Я твою руку лечила. – отрезала Мария. – Потому извини, твое мнение тут не играет никакой роли, сотник!

– И с каких пор ты стала такой самоуверенной, женщина?

– Всегда такая была. Особенно когда при мне много глупостей говорят.

В комнате неожиданно повисла пауза, двое смотрели друг на друга, и я вдруг уловил в их глазах, в их позах что-то смутно знакомое. Мария смотрела вроде бы зло, но на самом деле с грустью. Медведь старался показать, что он возмущен, а смотрел… Как раньше отец смотрел на мать. Раньше, когда я был поменьше, и они жили вместе. Я аж не дышал, стараясь не мешать сам не понимая чему. Мария опомнилась первой, и ушла в соседнюю комнату, принявшись там чем-то греметь. Медведь постоял еще пару мгновений, потоптался на месте, и объявил, что мы как хотим, а он будет спать тут же, прямо на полу, у входа. И вообще спать не собирается, а собирается караулить всю ночь. Мария громко и выразительно фыркнула из соседней комнаты, но ничего не сказала. Я было попытался еще поговорить с Медведем, но он отвечал настолько односложно и рассеянно, что я просто пошел к себе, улегся на кровать, и почти сразу уснул.

Утром меня разбудил Медведь своим умыванием в бочке, которая стояла во дворе. Он так громко кряхтел и фыркал, что спать дольше было попросту невозможно. Я с вечера не раздевался, ожидая чего угодно, потому вышел на улицу, жмурясь от света.

– А я уж хотел было проверить, не умер ли ты. Потом услышал твой храп, и понял, что увы, но ты не умер.

Медведь был голым по пояс, и тут только я разглядел, что его левая рука вся перемотана каким-то материалом, местами пропитавшимся кровью. Я сразу понял, что Мария была куда ближе к истине в описании раны сотника, чем Медведь. Руку он очевидно берег, стараясь умываться одной рукой.

– Я тебя перевяжу после. – с порога проговорила наблюдавшая за нами Мария. – Потом, в городе, можешь хоть сам себя перевязывать. Свой еле заметный порез.

– Полегче, полегче! – Медведь был с утра на редкость миролюбив. – Милосердие к раненым не ты ли учила проявлять?

– Так то к раненым, не к тебе. – Мария зашла в дом.

Медведь посмотрел на меня, сделав страшные глаза, и рассмеялся.

– Ладно, пошли поедим что-то, потом меня подлечат, и в путь пора.

Наше недлинное путешествие до Города прошло на редкость спокойно, и если бы не мелкий противный дождь, который не кончался всю дорогу, то я бы его даже назвал приятным. Но нет, для меня все еще было не так просто долго ехать верхом, а ехать верхом будучи промокшим насквозь… Это меня вымотало окончательно. В добавок ко всему, мне предстояло по прибытию в расположение Князя позаботиться о грязных лошадях и о чуть менее грязном обмундировании Медведя. Обратная стороны службы оруженосцем, чего уж там.

Когда я, уже почти в спящем состоянии шел выливать последнее на сегодня ведро грязной воды после уборки, во дворе я вдруг почувствовал, что за мной наблюдают. Поставив ведро на землю, я обернулся – никакого серьезного нападения на территории дружины я не ожидал, а к шуткам после такой жестокой бойни никто из сотни точно не был расположен. На ящиках с тренировочными мечами и щитами свесив ноги сидел Орвин, скрестив руки на груди. Если бы я не был таким уставшим, то держал бы пари, что он эту позу уже давно так держит, стараясь достойнее выглядеть.

– Ну ты и зазнался, надо сказать. – не двигаясь с места насмешливо произнес мой друг.

– Я очень рад тебя видеть. – не смог придумать ничего остроумного в ответ я.

– И все? Никаких криков и слез радости? Никаких объятий и поцелуев? Хотя нет, с поцелуями я, пожалуй, переборщил. Но уж крики радости ты мог бы издать, показав свое уважение. Только издавай тихие крики, а то на громкие сбегутся твои менее радостные дружинники, и сделают нас уже обоих куда менее радостными.

– Орвин, я, если честно, просто валюсь с ног. Мы только приехали, я еле-еле успел закончить с уборкой.

– Да где ты пропадал-то?

– Эээээ… В смысле? Ты же знаешь, что сотня Медведя была в рейде у границы?

– Да, в общих чертах слышал. Но знаешь, мне как-то скупо докладывают такие вещи. – развел руками Орвин. – И вот сейчас я как раз считаю, что ты мне просто должен все рассказать подробнее. Со мною же никто не общается! Дикари, честное слово! Если уже с дураками никто не разговаривает, то каково же тогда умным?

– Откуда мне знать, каково умным. – устало парировал я.

– О, а ты не так и безнадежен! Плохая шутка все равно лучше, чем никакая. Все, пошли-пошли, посидишь у меня, у меня еще еда есть, Священник отдал, я с тобой поделюсь. Погреешься, поешь, заодно и все расскажешь. И никаких “но”!

Орвин поднял мое ведро, добежал до сточной канавы, вылил туда воду, чуть не утопив все ведро, вернулся обратно, и решительно потащил меня за собой. У Орвина я бывал, и потому не очень себе представлял, что он имеет ввиду под словом "погреться". Жил Орвин в подвале, в маленькой клетушке около кладовки. Печка у него была, но топил он ее редко, по одной простой причине – он всегда забывал сходить принести дров, а когда вспоминал, то ему было лень. Поначалу, когда мы познакомились, я ему таскал дрова, но потом понял, что ему они в общем и не нужны, печь топил только я, когда приходил. Потому у Орвина всегда было холодно и сыро. Свечей, правда,