Воздушная кавалерия. Том 5 - Джек из тени

Он замолчал, давая мне осознать масштаб предложения. Это было приглашение в высшую лигу, в круг тех немногих, кто на самом деле вершит судьбы Империи. Мечта любого амбициозного человека, власть, ресурсы, свобода. Но я также прекрасно понимал, что у этой медали есть и обратная сторона.

— А цена, майор? — спросил прямо. — Какова цена такой щедрости?

Волков усмехнулся.

— Цена проста, капитан, полная и безоговорочная лояльность. Не лично мне или Корпусу. А интересам Империи в том виде, в каком их понимаем мы. Вы становитесь нашим инструментом. Очень ценным, очень дорогим, временами своевольным, но все же инструментом. И когда мы скажем «сделай», вы сделаете, не задавая лишних вопросов. Даже если приказ покажется вам странным, аморальным или самоубийственным. Вы готовы к такой цене?

Он смотрел на меня в упор, и в его взгляде был ответ. Но я не мог отказаться, мой путь привел меня в эту точку, и другого пути уже не было. Слишком много в меня вложили, слишком много знали обо мне, чтобы просто отпустить. Отказ означал бы только одно, «несчастный случай» в темной подворотне.

Я медленно кивнул.

— Готов, майор.

— Я не сомневался, — сказал Волков так, будто другого ответа и быть не могло. — Добро пожаловать в семью, капитан.

* * *

Я согласился, выбора, по сути, и не было. С того момента, как получил в Адмиралтействе свою верфь, я стал частью той самой большой игры. Мое согласие было лишь формальностью, признанием сложившегося статус-кво. Но просто так сдаваться и становиться послушной марионеткой я не собирался. Если уж меня втягивают в эту игру, я буду играть в нее по своим правилам, насколько это возможно.

— Я принимаю ваше предложение, майор, — медленно произнес, и мой голос прозвучал твердо и уверенно, без тени сомнения. — Но у меня есть встречные условия.

Волков удивленно вскинул бровь, в его мире завербованные агенты не выдвигали условий, они с благодарностью принимали оказанную честь. Моя дерзость его не разозлила, а, кажется, даже позабавила. На губах снова появилась та едва заметная усмешка.

— Условия? Любопытно. И какие же условия может выдвинуть курсант, пусть и в звании капитана?

— Не курсант, майор, а ваш самый ценный актив, как вы только что изволили выразиться, — вернул ему его же подачу. — А ценные активы требуют особого обращения и грамотного управления.

Я сделал глоток остывшего чая, собираясь с мыслями.

— Первое и самое главное. Я прошу полной автономии в технических и производственных вопросах. Никаких комиссий из министерств, никаких инспекторов из Адмиралтейства, никаких «советников» от армейских конструкторских бюро. Моя верфь — моя крепость. Я сам решаю, что, как и когда производить, после согласования заказов, отчитываюсь только перед вами лично. И только по конечным результатам. Вы ставите задачу, я даю готовое изделие. Процесс вас не касается.

Волков слушал, слегка склонив голову набок, как орнитолог, наблюдающий за поведением редкой птицы.

— Это логично, — кивнул после короткой паузы. — Бюрократия наш главный враг. Я обеспечу вам «зеленую улицу». Что еще?

— Второе финансы. Я хочу, чтобы все финансирование моих проектов шло не через казначейство или военное министерство, а по закрытым статьям бюджета Особого Корпуса. Напрямую на счета моей компании. Я не хочу, чтобы каждый мой рубль отслеживали десятки голодных чиновников, чтобы мне приходилось кланяться какому-нибудь ушлому казначею за каждую копейку.

— Тоже разумно, — снова согласился Волков. — Прямое финансирование обеспечивает скорость и секретность в нужных моментах. Принято.

Я видел, что пока мои условия его устраивают, ведь они лежали в плоскости эффективности, которую безопасник ценил превыше всего. Но сейчас будет самое сложное.

— И третье, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Политическое. Я хочу, чтобы моя деятельность курировалась исключительно по вашей линии, а прямым и единственным начальником были вы, майор. Или тот, кто стоит над вами. Я не хочу иметь никаких дел ни с армейской разведкой, ни с другими структурами ИСБ.

Вот тут Волков впервые перестал улыбаться. Его лицо снова стало непроницаемой маской. Он понял, куда клоню, я пытался выбрать себе хозяина. И встроиться в ту властную вертикаль, которая казалась мне наиболее адекватной и наименее опасной.

— Вы просите о многом, капитан, — его голос стал холодным. — Вы хотите влезть в наши внутренние… взаимоотношения. Это не вашего ума дело.

— Напротив, майор, именно моего, — возразил ему. — Я не хочу однажды оказаться между молотом и наковальней, когда ваше ведомство не сможет поделить сферы влияния с армейцами. Я знаю, как это бывает, уж поверьте мне на слово. Сегодня я выполняю ваш приказ, а завтра меня арестовывают люди из контрразведки, потому что я, видите ли, «перешел им дорогу». Я не хочу тратить свое время и ресурсы на межведомственные интриги. Я хочу строить корабли и готовиться к войне с Японией. А для этого мне нужен один куратор и четкие приказы. И я хочу, чтобы этим куратором были вы, потому что мы, кажется, говорим на одном языке.

Я замолчал, это был мой главный козырь, я делал ему комплимент, признавая авторитет и предлагая ему себя в качестве личного, эксклюзивного инструмента. Это был рискованный ход, который мог быть расценен как наглость. Но я поставил на то, что амбиции Волкова и его прагматизм перевесят корпоративные взаимоотношения.

Волков долго молчал, барабаня пальцами по столу. В его голове, сейчас вращались шестеренки сложных политических расчетов. Он взвешивал все «за» и «против». С одной стороны, моя просьба нарушала субординацию. С другой, давала ему полный и единоличный контроль над самым перспективным проектом в Империи. Она делала его, майора Волкова, еще более незаменимой и влиятельной фигурой в верхах.

— Возможно, вы и правы, — наконец произнес он, и я понял, что выиграл. — Армейцев и впрямь лучше держать от вас подальше. А то еще научите плохому, и они совсем отобьются от рук.

Он усмехнулся своей кривой усмешкой.

— Хорошо, капитан, я принимаю ваши условия. Вы получаете свою автономию, но помните, — его взгляд снова стал ледяным. — Чем больше свободы, тем больше ответственности. С этого дня у вас больше нет права на ошибку, ни на одну.

Он встал, давая понять, что разговор окончен, я тоже поднялся.

— Я не ошибаюсь,