Наследник империи. Том 2 - Михаил Алексеевич Ланцов

— Но позвольте! Геката трехликая! — воскликнул Путлицер.

— В поздний период — да, бесспорно, — охотно согласился я. — В поздней Античности все смешивали со всем — это эпоха духовного синкретизма. Но я лично видел массу изображений и скульптур Гекаты классического периода — один в один. В Санкт-Петербурге главная императорская резиденция совмещена с Эрмитажем — самым крупным в России музеем искусств. Там сотни античных статуй, барельефов и монет. Я вырос среди них. Впрочем, я могу ошибаться. Все мы люди. Но Либератас в классике не атрибутировалась так. Строго говоря, в классической Античности факел связывался с очень небольшим количеством божеств. И уж точно не с Либертас. Ее идея была выстроена вокруг характерных атрибутов освобождения из рабства. А эта статуя получилась Геката Гекатой. Только табличка не вписывается. Но учитывая то, что Гекату считали покровительницей магии и тайных знаний — вполне допустимо.

В зале повисло гробовое молчание. Все напряженно переглядывались.

— Господа, я что, первый, кто про это сказал? — спросил я с наигранным смущением.

— Да. И мы… мы несколько обескуражены. — хмуро произнес мэр Нью-Йорка.

— Повторюсь — это прекрасная статуя. А создатели, видимо, или все перепутали, или просто решили неудачно пошутить, — виновато улыбнулся я. — В конце концов, не стоит требовать слишком многого от скульпторов.

Мэр продолжал просто молчать, глядя на меня с выражением глубоководной рыбы. Я же нашел взглядом Джозефа Пулитцера и добавил:

— Хотя, быть может, это неплохой козырь.

— Козырь? И что он нам даст? — спросил Ричард Крокер, фактический владелец Нью-Йорка при достаточно символической фигуре мэра.

— Ну как же? Если провести через газеты грамотный скандал, то Лондон, без всякого сомнения, отреагирует.

— Лондон? Причем тут Лондон? — заинтересованно уточнил Томас Гилрой, мэр.

— Понимаете… месяца не прошло, как в Париже вышли статьи некоего Оливье Старого, который смешивал с помоями британский королевский дом. И выставил англичан на посмешище перед всей Европой, отработав за вас. Поэтому Лондон охотно вернет французам должок. С процентами. По горячим следам, так сказать. В Лондоне, как я думаю, еще дымятся кресла.

— Дымятся? — переспросил Пулитцер. — Почему?

— Представьте, что вы съели много очень острого перца. Это прекрасное состояние, когда сначала вы дракон, а потом — ракета. Вот. И вы поймете, почему у англичан дымились кресла. Французы сумели накормить их самым острым перцем, какой нашли.

Я сказал, и в помещении снова воцарилась тишина. Люди как-то напряженно переглядывались.

Пять секунд.

Пятнадцать.

И тут… Джозеф Пулитцер засмеялся. Сначала тихо и даже чуть нервно, а потом все сильнее и сильнее, словно разгоняясь. А секунд пять-десять спустя к нему стали присоединяться и остальные. Даже максимально сдержанный Джон Рокфеллер, напоминавший своим хладнокровием не то рептилию, не то рыбу, и тот заулыбался.

— Так что, господа, — продолжил я, когда смех угас, — англичанам нужен просто веский повод, чтобы вернуть французам должок. Думаю, что им придется за свой счет привести статую в порядок и возместить моральный ущерб, который был нанесен жителям Нью-Йорка и Соединенным Штатам. Все-таки дело серьезное. Это же открытая насмешка.

— Пожалуй, — холодно усмехнулся Ричард Крокер.

Мы еще немного поболтали.

Потом пошли пикировки. Аккуратные и беззлобные в целом. Отдельные радикальные сторонники республики и демократии пытались прощупать меня. Я им отвечал едко, но с любовью, в чем очень помогало мое понимание жизни и проблем в США, полученное еще там — в XXI веке. Я просто брал тренд, утрировал его и… все. Этого хватало. Все ж таки мы не спорили насмерть, а аккуратно… хм… вальсировали словами.

Наконец, от меня отстали.

Видимо, утолили свой первоначальный голод любопытства. Я же направился в сторону Вандербильтов. Да-да. Их тут имелось больше одной штуки. Двигался я не целенаправленно к ним, а словно прогуливаясь с мэром Нью-Йорка и знакомясь с теми, кого я еще не знал, но при этом плавно смещаясь туда, куда требовалось.

Вандербильты сами не рвались.

Они наблюдали молча и со стороны, хотя в целом имели репутацию достаточно экстравагантных персон, в отличие от основателя династии.

И вот когда я был от них уже буквально в десяти шагах, ко мне подошел Яков Шифф. А рядом «внезапно» оказались Джозеф Пулитцер, Джесси Селигман, Майер Гуденхейн и прочие ключевые игроки Нью-Йорка еврейского происхождения.

— Ваше императорское высочество, — осторожно произнес Яков, явно выступая форвардом в этой компании. — Вы позволите один неловкий вопрос?

— Хорошо отношусь, Якоб. — улыбнулся я.

— Что? — немного удивился он.

— Я знаю, вашу позицию по еврейскому вопросу в России. То, что вы подошли такой группой, практически исключает иные темы для беседы. А заход, который вы начали, слишком очевидный. Поэтому я сразу и ответил на вопрос. Я хорошо отношусь к евреям. В моем окружении разные люди и евреи в том числе. Мне вообще плевать, какая у человека национальность, если он делает то, что мне нужно.

— Оу… — как-то растерялся Яков, явно неготовый к такому сценарию.

— Но в России черта оседлости, лимиты на поступления в учебные заведения и погромы. — заметил Джозеф Пулитцер.

— Без всякого сомнения, — кивнул я. — Господа, я готов продолжить беседу, но только при одном условии: все мои слова — мое частное мнение, и оно не должно уйти дальше вас. Все же я не император, не наследник и не должностное лицо, уполномоченное это обсуждать. Лейтенант же, как вы понимаете, иным занимается.

— Разумеется, — кивнул Пулитцер.

Остальные его охотно поддержали.

— Джозеф, видели бы вы сейчас свое лицо, — хохотнул я. — Мне даже показалось, что у вас в глазах промелькнули громкие заголовки.

— Промелькнули, — улыбнулся он, чуть смутившись. — Таковая моя профессия. Но я клянусь молчать.

— Это даже звучит как-то противоестественно, — подмигнул я ему и вернулся к теме. — На первый взгляд кажется, что все предельно просто: отмени дискредитирующие законы и все само собой рассосется. Но, увы, проблема это крайне сложная и многогранная. И я предлагаю ее препарировать с помощью традиционного вопроса «Cuiprodest?» Ведь все в нашей жизни, так или иначе, сводится к экономике. То есть, к выгоде.

— И кому же это выгодно? — спросил Яков Шифф, чуть подавшись вперед, с явным скепсисом во