Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

Молодой лаборант из дембелей, уже второй раз за вечер обжёгшись о кипятильник, носился между кюветами, а невозмутимый завлаб Сан Саныч перебирал длинными и прокуренными до желтизны пальцами ещё влажные отпечатки, бережно поднимая их за уголки.

Комсомольскую конференцию отсняли щедро. Были колонны Таврического, были ряды делегатов, были ораторы, президиум – и целая россыпь стандартной бодрости, которую фотокоры таскали с любого молодёжного мероприятия, как выводок котят – полную мяукающую корзину, – а оставляли потом одного-двух.

Дожёвывая скуренную папиросу, Сан Саныч вдумчиво рассортировал фотографии.

У него был цепкий глаз человека, который не обязан разбираться в политике, но должен безошибочно чувствовать: вот этот кадр «умрёт» ещё в наборе, этот «развалится» на полосе, этот годится разве что в «подвал», а вот этот – живой. С ним и похлопотать не грех, поколдовать, как следует.

– Рома! – позвал завлаб, метнув «беломорину» в зев урны. – Хватай вот эти, осторожно только… И сразу наверх, до ответсека… э-э… до ответственного секретаря. Помнишь, где?

– Так точно! – отчеканил Роман.

Ответсек Чурин сидел у себя в кабинете и чах над полосами – без пиджака, но в сером жилете, с ослабленным узлом галстука. Игорь Владимирович был из тех людей, кого днём не замечают, зато ночью от них зависит, каким именно увидит Ленинград утренний читатель.

Чурин не любил пафоса, терпеть не мог, когда авторы писали: «яркое свидетельство» или «подлинный энтузиазм», а особенно кривился с фотографий, где все старались выглядеть картинно, как подлинные ударники, передовики и новаторы.

Снимки он перелистывал быстро и зло:

– Это в отчёт… Это на третью полосу. А это, вообще, зачем? Это кто так кадрировал? С ума сошли? А вот это ничего… М-м… Нет, тоже мимо…

С одного отпечатка смотрела тёмноволосая девушка в простом платье и с маленькой искрой у воротника – не то брошь, не то значок. Мягкая улыбка, внимательный взгляд… Лицо её было из тех, на которых глаз задерживается не сразу, но и отводится потом без охоты. Чурин даже приостановился на секунду.

– Хороша! – крякнул он. Покачал карточку на ладони, как будто взвешивая, и отложил в сторону – всё равно, на первую полосу не пойдет. Слишком уж «тихая» для передовицы.

А затем Игорь Владимирович взял следующий отпечаток…

Тут уж его пальцы замерли, дрожа, словно нащупав жемчужное зерно.

– Вот… – вытолкнул он негромко, разглядывая портрет юной девушки.

Это было именно то, что нужно. Полуоборот, чуть повернутая голова, густая волна тёмных волос, своеобычное, «штучное» лицо – не заурядно прелестное, а именно такое, что сразу «держит» полосу.

В нём сходилось всё, что так любят газетчики: молодость, редкость, внутренняя порода и полное отсутствие вульгарной красивости.

И при этом барышня не выглядела чужой всему происходящему – она не выпадала из конференции, не спорила с ней своим видом, хотя на обычную примерную комсомолку совсем не походила.

Чурин поднял отпечаток повыше, щурясь на свет люминесцентных ламп.

– Та-ак…

В этот момент порог кабинета переступил сам Варсобин, главный редактор. Андрей Константинович вошёл не торопясь, в пальто нараспашку, с привычно утомлённым лицом человека, который за день успел поговорить с обкомом, с типографией, с пятью авторами, из которых трое – обычные графоманы, и с одним оч-чень полезным товарищем.

В ленинградской журналистике Варсобин слыл настоящей легендой, одним из тех людей, чью интонацию узнавали по первой же фразе, а редакторское чутьё Андрея Константиновича давно причислили к отдельному профессиональному дару.

Грузно ступая, главред снял очки, протёр их, снова надел, подошёл к столу и, даже не садясь, протянул руку к снимкам.

Чурин молча подал ему верхнюю пачку.

Варсобин совсем иначе смотрел на фото. Не глазами художника или ценителя, а тем особым редакторским взглядом, который сразу улавливает, где изображение перестаёт быть просто картинкой – и начинает работать на полосу.

Андрея Константиновича волновало больше всего, что увидит читатель, когда развернёт газету за утренним чаем. Чьё лицо завладеет его вниманием? Какой снимок не просто украсит номер, а задаст ему выражение и смысл?

Варсобин перебрал несколько отпечатков.

На одном – уверенный «молчел» у трибуны. Хорошо, но слишком ожидаемо; расплывчато, как любая повседневность. На другой фотографии – группа делегатов в белом свете зала. Корректно, но как-то… обтекаемо. На третьей – та самая тёмненькая девушка в скромном платье с рубиновым значком.

Главред задержал на ней взгляд. Даже чуть дольше, чем Чурин.

– Славная, – сказал он. – И очень милая.

И тоже отложил в сторону. Потому что милая – не всегда первая полоса. Следующий отпечаток он взял уже почти машинально. И тут задержался. Не на секунду. Надолго.

Чурин сразу понял: попало!

Варсобин медленно присел. Положил карточку на стол. Пододвинул ближе настольную лампу. Посмотрел ещё раз. И ещё.

– А… Вот это кто?

Корсуненко, вовремя возникший в дверях с кружкой кофе, и не без удовольствия ждавший именно этого вопроса, ответил сразу:

– Тамара Гессау-Эберляйн. Из делегации Ленинского района. Ученица десятого класса. Школа номер двести семьдесят два, с углублённым изучением английского языка. Оч-чень фотогеничная девочка!

Главред чуть повёл бровью.

– Фамилия броская, – медленно проговорил он. – Гессау… Эберляйн…

Чурин хмыкнул, лукаво щурясь:

– Странноватая, Андрей Константинович.

Главный редактор уставился на него поверх очков.

– Что же тут странноватого? – сварливо полюбопытствовал он. – Для ленинградского уха Гессау-Эберляйн звучит нисколько не страннее, чем Ольга Берггольц, Алиса Фрейндлих или Иван Крузенштерн!

Чурин усмехнулся, охотно капитулируя.

– Ну, если вы так ставите вопрос… Пожалуй.

Варсобин снова посмотрел на карточку. Теперь уже не только как редактор, но и как ленинградец. В девичьем лице было что-то нездешнее, но для Ленинграда привычное – с его немецкими фамилиями, балтийскими корнями, артистками и инженерами, моряками и профессурой.

Молодая, красивая, из Ленинского района, из английской спецшколы, с комсомольской конференции в Таврическом – всё сходилось на редкость удачно.

– А-га… – тихо вытолкнул главред.

По короткому междометию Игорь Владимирович сразу понял: снимок найден.

– Эту ставим, – сказал Варсобин уже обычным голосом. – На передовицу.

Чурин кивнул без малейшего спора.

– Подклишовка[14]?

Главред ещё раз посмотрел на карточку.

– Без дешёвого сахара… – заворчал он. – И без канцелярщины. Никакой «юной делегатки конференции» и прочего мыла. – Андрей Константинович помолчал, пожевал губами, словно проговаривая в себе, а затем выдал вслух: – «Лицо ленинградского комсомола»!

Чурин поднял глаза:

– Смело.

Варсобин едва заметно усмехнулся.

– Ничего, Игорь Владимирович… А заголовок я сам поставлю.

Чурин тут же понял, к чему это.

– Андрей Константинович, ну сколько можно… – укорил он скучным голосом.

– А сколько нужно, – невозмутимо ответил Варсобин. – После того как у нас однажды лев бабочек… того-этого… к близости интимной склонял