Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

И вот теперь он сидел напротив неё, и бубнил, раздражённо постукивая ложечкой по блюдцу:

– Нет, Варя, ты не понимаешь! Я извёл уйму плёнки. Снял всё, что положено: президиум, трибуну, колонны, мальчиков этих героических, девочек правильных… Аплодисменты, проходы, полупрофили! Всё есть. Всё грамотно. Всё можно печатать. Но ни одного такого кадра… такого, ради которого вообще стоило сюда идти, – нету! И хоть ты тресни…

Варвара молчала.

– Редактору не нужна толпа, я ж его знаю… – брюзжал Корсуненко. – Ему нужно лицо! Одно. Чтобы так: берёт человек газету, разворачивает – и всё, уже не пролистнёт!

Танева чуть сощурилась, невнятно затянув:

– Полцарства за лицо…

Толик посмотрел на неё с усталой досадой.

– Варя, я уже десять минут именно это и объясняю!

Женщина прервала его властным жестом.

– Погоди! – замолчав на секундочку, словно перебирая в уме досье, она решительно поднялась: – Готовь камеру!

– З-зачем? – оторопел фотокор.

– Будет тебе лицо!

Танева удалилась так стремительно, будто шла спасать не завтрашний выпуск газеты, а, по меньшей мере, международное положение. Несколько минут спустя она вернулась с Тамарой Гессау-Эберляйн.

Тома поспешала за секретарём обкома с тем смешанным выражением, какое бывает у юной девушки, которую внезапно выдернули из толпы, по дороге успели заинтриговать, немного польстить, но толком так ничего и не объяснили.

– Вот! – сказала Варвара с удовлетворением кошки, изловившей очень хитрую мышь. – Смотри, кого я тебе привела!

Толик медленно поднялся. И сразу напрягся в предвкушении удачи.

Лицо было именно то! Не просто красивое – таких много – а живое, редкое, цепляющее! То, за которое взор читателя хватается сразу – и уже не выпускает из памяти.

Тёмные волосы, ясные черты… И почти готовая медийная выразительность!

Тома заметила хищный взгляд фотокорреспондента и чуть смутилась.

– Надеюсь, меня позвали не затем, чтобы рассматривать, как куклу в отделе игрушек? – спросила она, подпуская в голос капельку надменности.

– Тамара, не кокетничай! – отрезала Танева. – Толя впервые за вечер увидел то, ради чего стоило брать фотоаппарат!

– Эт-то может получиться… – бормотал Корсуненко, не слишком прислушиваясь.

– Что именно? – беспокойно нахмурилась Гессау-Эберляйн.

– Кадр дня! – с чувством выразилась Варвара. – Если, конечно, ты не начнёшь сейчас изображать трагическую героиню!

– Да никого я не изображаю! – негодующе фыркнула Тамара, размышляя, обидеться ей или не стоит. – Просто пытаюсь понять, почему именно я.

– Потому что так велит историческая необходимость! – пышно ответила Танева.

Снимать решили у колоннады рядом с буфетом. Там был и хороший свет, и белый фон – и «воздух», необходимейшее впечатление объёма.

– Сюда, – распорядилась Танева, присматриваясь к «фотомодели» в манере капризного режиссёра. – М-м… Нет, не так прямо. Ты не на школьной линейке!

Фрейлен Гессау-Эберляйн послушно сменила позу.

– Так?

– Уже лучше. Только не делай лицо, будто тебе сейчас вручат переходящее знамя!

Толик поднял камеру, изготовившись.

– Волосы чуть поправить…

– Я вижу, – отрывисто сказала Варвара, и сама тронула Томочкину прядь у виска. – Во-от… Голову немножко влево… Совсем чуть-чуть. Нет, не так старательно! Ты живая девочка, а не мраморный памятник!

Тома не выдержала и засмеялась.

Щёлк!

– Вот! – быстро, впадая в горячку, обронил Корсуненко. – Да, да, так лучше. Только не думайте!

– Что значит – не думайте? – удивилась девушка.

– То и значит! – нетерпеливо отпустил фотокор, сгибаясь и смещая ракурс. – Как только начинаете думать, лицо делается слишком умным… А мне нужно, чтобы оно было просто вашим!

– Это, между прочим, сомнительный комплимент, – вскользь заметила Варвара.

– Не лезь, – вежливо парировал Корсуненко. – Томочка, стойте изящно! Вот-вот-вот…

Щёлк!

Щёлк!

– Теперь взгляд не в объектив, – бросил Толик, деловито суетясь. – Чуть мимо. Да! Вот так. Нет, не так серьёзно! Представьте, что вам сказали что-то приятное, но не настолько, чтобы вы окончательно возгордились!

– По-моему, мне именно это сейчас и говорят, – забормотала мило покрасневшая Тома.

Варвара рассмеялась.

– Толь, она мне нравится всё больше!

– Мне тоже, – вытолкнул тот, цепко взглядывая из-за камеры. – Так. Ещё раз! Подбородок ни-иже… Нет, не настолько! Да. Вот.

Щёлк!

Неожиданно Тома чуть повернула голову на далёкий оклик из коридора – совершенно естественно, не позируя, не стараясь.

Щёлк!

И Корсуненко замер. Потом медленно опустил камеру – объектив словил-таки «сладкоголосую птицу юности»!

– Всё! – выдохнул фотокор.

– Всё? – недоверчиво переспросила Танева.

– Всё, – повторил Толик с остывающей твёрдостью. – Есть. Поймал!

Для верности он сделал ещё несколько снимков, но понимание уже грело его: рулончик фотоплёнки скрутил в себе главный кадр!

Тома смотрела на Корсуненко с любопытством – и неким тайным торжеством.

– Ну, и что? Мой гражданский долг исполнен?

Толик впервые за весь вечер улыбнулся по-настоящему, блаженно и умиротворённо.

– Более чем! Спасибо вам.

Тома вспыхнула – и тут же попыталась сделать вид, что фотосессия её нисколько не тронула. А Варвара, чрезвычайно довольная собой, проворчала добродушно:

– Ну всё, героиня передовицы, теперь в качестве выкупа за эксплуатацию юности – чай! – и зажурчала, входя в образ хлебосольной хозяйки: – Томочка, будешь что? Бутерброд? Пирожное? У них сегодня очень приличные эклеры!

Фрейлен Гессау-Эберляйн рассмеялась, сбрасывая тягость стеснения.

– После таких слов отказаться было бы уже просто невежливо!

– Вот и умница, – заворковала Танева. – Толик, не смотри страдальцем, тебя тоже накормим!

– Я сегодня снова поверил в удачу, – торжественно сказал Корсуненко. И, глядя на Тому, добавил, словно удивляясь самому себе: – Нет, правда! Вы меня выручили. Спасибо!

А Томочка, принимая из Вариных рук стакан чая и блюдце с эклером, уже чувствовала, как в ней разворачивается особенное, головокружительное счастье. Его дано испытать лишь в шестнадцать лет, когда взрослый мир вдруг оглядывается на тебя – и признаёт: да, ты действительно прекрасна!

Суббота, 19 января. Ночь

Ленинград, набережная Фонтанки

Город спал. По опустевшим улицам и проспектам изредка носились запоздалые машины, шаря лучами фар. Горели фонари, светились вдалеке огни заводов, вокзалов, верфей, но жилые дома, вычурные старинные или современные типовые, темнели, будто отражая ночь.

А вот окна редакции «Ленинградской правды» бодро изливали свет – готовился выпуск свежего номера.

После двенадцати у газетчиков и печатников свой отсчёт вело особое, ночное время. Дневная суета схлынула, телефонные трели стали реже, шаги в коридоре – глуше, а воздух, наоборот, сделался плотнее: табачный дым, крепкий кофе, фотореактивы, сырая типографская краска, чуть влажная бумага, пыльное тепло чугунных батарей – всё это вместе миксовалось в тот самый неповторимый редакционный дух, который въедается в одежду, в кожу, в память и потом ощущается как запах завтрашнего дня – ещё не отпечатанного, но уже почти свёрстанного.

В фотолаборатории горел красный свет.