Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

О, это была не ширпотребовская штамповка, а действительно изящная вещица: тёплая латунь, густая высококачественная красная эмаль, да позолоченная лавровая веточка. На скромном Ясином платье значок смотрелся неожиданно изысканно и благородно – красный огонь эмали перекликался с живым румянцем, а маслянистое золото мягко теплилось вблизи белой кожи.

– Умеют же делать, когда захотят! – со смешком прокомментировал я. – Похоже на золотую брошь с рубином! И тебе очень идёт.

Яся чуть заметно смутилась.

– Потому и приколола, – призналась она с тихой улыбкой.

Её длинные, изящные пальцы доверчиво сжали мою ладонь.

– Потанцуешь со мной? – спросил я.

Девушка чуть улыбнулась.

– Я и так вроде собиралась!

Поплыла щемящая мелодия Таривердиева, под которую танцуют как бы понарошку, просто чтобы иметь повод подойти как можно ближе, дольше не отпускать, молчать рядом.

Яся положила руки мне на плечи. Я обнял её за талию.

Девушка оказалась так близко, что я различал тонкую тень ресниц, едва заметное биение жилки на шее, крошечные бледные веснушки у переносицы.

Музыка несла нас мягким медленным кругом, и белые колонны тянулись мимо, как молчаливые свидетели таинства, происходившего между нами.

И тут мне вдруг почудилось, что на тёмно-синем платье Яси, пригревшись на высокой груди, сидит маленький рубиновый жук-скарабей – выпуклый, мерцающий переливами насыщенного закатного колера, с золотыми ножками, вцепившимися в ткань.

Я тряхнул головой – и мо́рок исчез. Снова всего лишь латунь, позолоченная лавровая веточка да профиль Ильича. Но мистический жар удержался в памяти.

Наверное, я замер на долю секунды дольше, чем следовало, потому что Яся тихо спросила:

– Что?

– Наваждение, – брякнул я. – Мне на миг показалось, что у тебя на груди не значок, а рубиновый жук-скарабей с золотыми лапками.

Девушка даже сбилась с дыхания.

– Рубиновый жук?..

– Угу. Сам не понимаю, с чего бы. Случайный блик люстры на красной эмали…

Яся помолчала секунду, и живо заговорила, выталкивая из себя тайну:

– Я тоже такого жука видела! На старых фотографиях прабабушки! Мама говорила, это была фамильная реликвия. Но бабушка в сорок втором сменяла её у дворничихи на продукты…

Я покачал головой. Рубиновая брошь такой работы, да ещё до революции… Нет, это была не просто красивая женская безделушка! Такие подарки невестам и жёнам могли себе позволить лишь люди весьма состоятельные, из знати или купеческого сословия.

И почти без усилия, как бывало всё чаще, я отправил запрос – против хода времени, в глубину уже прожитого временно́го потока.

Ответ пришёл быстро. Почти сразу.

Дзинь!

Ознакомившись с содержимым «пакета», я даже не особенно удивился. Просто ещё один кусочек мозаики встал на своё место.

Без зазоров, как паззл.

И я, не сбиваясь с неспешного ритма танца, склонился к Ясе и начал ровно, размеренно нашёптывать ей на ухо, зачитывая старинный текст:

– «Мы, Василий, Божию милостию Государь Всеа Руссии и Великий Князь Володимирский, Московский, Новгородский, Псковский, Тверский, Югорский, Пермьский, Болгарский и иных.

Пожаловали есми князь Адашева сына Акчуру княжением на мордве на Конялской со всем, потому же как было то княжение за отцом его за князем за Адашем, и за дядею за его, за князем за Седахметом, и вы сотник, да все земские люди черные, тое мордвы конялские, чтите его и слушайте во всем, а он вас ведает и судит, и блюдет, и пошлину емлет у вас по тому же, как вас ведал в суде и в пошлинах наперед того отец его князь Адаш и дядя его князь Седахмет.

Писана на Москве 7017[13] мая. У подлинной грамоты на обороте подписано тако: Василий Божию Милостию Государь Всеа Руссии и Великий Князь и притом приложена печать красного сургуча.

Подлинную читал князь Леонтий Девлет-Кильдеев. Засвидетельствовали и подписались: Антип Петров сын Мазырин; князь Егор Тимофеев Девлет-Кильдеев.

С подлинною грамотою свидетельствовал Уфимской первой расправы расправный судья Дмитрий Милеев…»

Я дошептал до конца. Яся смотрела на меня уже совсем круглыми глазами.

– Подожди… – вытолкнула она. – Ты хочешь сказать… этот Акчура мурза Адашев – мой пра-пра-пра?..

– Похоже на то, – ответил я.

Ясмина ещё секунду смотрела на меня, не мигая, словно пыталась совместить в голове себя, мать, покойного отца, старые фотографии, блокадную зиму, рубинового жука – и этого невозможного Акчуру мурзу Адашева.

Я едва заметно улыбнулся.

– Так что, Ясмина свет Рамиловна, ты у нас, выходит, не просто Акчурина, а вполне натуральная татарская княжна. Титулованная дворянка! Из старых, из столбовых.

Ясино лицо вспыхнуло так, будто я сказал ей что-то уж совсем неприличное.

– Дюша… – зашептала она в ужасе. – Я сейчас умру от смущения прямо под колонной! И тебе придётся объясняться с обкомом.

Я тихо фыркнул.

– Ладно, ладно! Не буду развивать тему вашего сиятельства…

– Вот-вот, – едва слышно сказала она, всё ещё пунцовея. – Дюш, что с тобой сегодня?

– Ясь… я дурак.

Она моргнула.

– Это новость дня?

Я горестно вздохнул.

– Нет. Просто эту теорему… мне её сегодня ещё раз доказали.

Ясмина смотрела на меня внимательно и ласково, без испуга, без нетерпения, без желания немедленно нарушить личные границы и залезть внутрь.

И в этом была вся Яся. Если Афанасьева входила в чужую жизнь вспышкой, напоминающей вторжение, то Акчурина всегда ждала, пока ей откроют дверь. И переступала порог лишь тогда, когда её действительно звали.

– Я много чего не замечал, – вымолвил я, нервно сглотнув. – Очень долго.

– Ну-у… – мягко отозвалась Яся. – Мужчины вообще наблюдательностью не славятся. Но ты проделал работу над ошибками…

Она вытянулась, целуя меня в уголок губ.

И «Снег над Ленинградом» Таривердиева медленно понёс нас по кругу…

Глава 11

Пятница, 18 января. Вечер

Ленинград, улица Воинова

На улице стемнело, и буфет Таврического дворца наполнился тем особенным теплом, что греет в присутственных местах после большого мероприятия: «уютный» чай в стаканах с чернёными подстаканниками; обволакивающие, манящие запахи пирожков и свежесваренного кофе, негромкий гул голосов.

За столиком у стены сидел Анатолий Корсуненко, для своих – просто Толик. Корсуненко числился фотокорреспондентом «Ленинградской правды», но это при узком, одностороннем подходе, когда ограничиваешься записью в «трудовой». А вот если брать шире, то нашего героя можно было представить, как известного в городе фотохудожника, без работ которого не обходилась ни одна серьёзная выставка.

Этим вечером «просто Толик» пил чай и мрачно доедал бутерброд с лососёвой икрой.

Напротив, подперев щёку рукой, отчего рот забавно перекашивался, сидела Варвара Танева и внимала терзаниям своего давнего приятеля. Когда-то они оба учились в Химфарме, и в спектре их отношений всё больше и