Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

Фотокор у двери фыркнул, поперхнувшись кофе. Даже сам Чурин не выдержал и хмыкнул, опустив глаза в полосы.

– Между прочим, – желчно уточнил он, – это была чистая редакторская добросовестность!

– Я помню, – выразительно поморщился Варсобин. – Именно это и настораживает.

Все свои знали сию историю. В ночной редакции такие былины не умирали, стираясь из памяти: их вспоминали к месту и не к месту, а особенно если кому-нибудь хотелось «улучшить» вполне добротную формулировку.

Ещё раз глянув на снимок Тамары, Варсобин беззвучно дёрнул губами, потом придвинул к себе полосу.

– Ладно, – примиряюще выставил он ладони. – Хватит веселиться. Давайте номер.

Первую полосу главред действительно сработал сам – быстро, сухо, без лишних слов. Чуть переставил материалы, убрал тяжёлый верх, вычистил подписи, ещё раз посмотрел, как садится фотография, и собственноручно вписал заголовок:

«Лицо ленинградского комсомола».

А под фотографией, мелким шрифтом: «Тамара Гессау-Эберляйн, делегат от Ленинского района. Фото А. Корсуненко».

Потом откинулся на спинку стула, прищурился, ещё раз оглядел полосу и улыбнулся уголками рта:

– Вот теперь пойдёт.

Снимок ушёл в вёрстку почти немедленно. Ретушёр под сильной настольной лампой убрал лишнюю тень у линии волос, чуть выделил девичьи глаза, смягчил фон и постарался не испортить главное – живой поворот головы.

Внизу на полосе уже лежали колонки про итоги конференции, про инициативу молодёжи, про поисковое движение, про перспективы, про связь поколений…

Всё это было правильно. Всё это было нужно.

Но номер держало не это. Номер держало лицо – одновременно нежное и знойное, чуть задумчивое, живое лицо Томы Гессау-Эберляйн.

Морозным субботним утром пухлые пачки газет развезли из типографии. «Ленинградская правда» – свежайшая, ещё чуть сырая – с хрустом разворачивалась у киосков, подшивалась в библиотеках, ложилась на столы в профессорских кабинетах, в редакционных комнатах, в купе утренних поездов.

А где же была сама Тамара в сей знаменательный момент? Возможно, она ещё спала в своей квартире на Звёздной или собиралась в школу, не зная пока, что за одну ночь превратилась из просто красивой девушки в аккуратно отпечатанный символ эпохи.

Понедельник, 21 января. День

Берлин, Рушештрассе

Уже к утру понедельника «Ленинградская правда» оказалась в Берлине – генконсул ГДР Зигфрид Грале лично отправил экземпляр диппочтой в «Штази»[16].

Синий пакет лёг на стол Маркусу Вольфу, выделяясь среди других бумаг, справок, обзорных записок, газет в той аппаратной россыпи, где не бывает по-настоящему случайных предметов.

Вольф аккуратно вскрыл хрустнувший конверт, достал газету, скользнул взглядом по фотографии на первой полосе, потом по заголовку, по тексту…

И решительно поднял телефонную трубку, набрав номер геноссе Эберляйна.

– Алло? «Володя»? – произнёс Маркус с той суховатой, чуть насмешливой теплотой, которая бывает у очень умных людей, давно привыкших не удивляться, но всё-таки иногда получающих удовольствие от чудесных совпадений. – Поздравляю! Твоя внучка, кажется, стала лицом ленинградского комсомола!

Глава 12

Среда, 23 января. День

Москва, Рублёвское шоссе

Столица СССР всегда прирастала округой, неприметными сёлами, что лепились к городу, как слободы в старину. Черёмушки, Перово, Карачарово, Тёплый Стан, Чертаново, и ещё, и ещё…

Сколько их было, деревушек, уже и не припомнить – все поглотила Москва. Закатала околицы в асфальт, а там, где раньше голосили петухи, да скрипели «журавли» колодезные, нынче победно высятся многоэтажки. И всё – тихая, размеренная жизнь подчинилась властному и жёсткому городскому ритму.

Яковлев, покачиваясь на заднем сиденье «Чайки», кривовато усмехнулся – он и сам из деревенских, помнит детство босоногое, да пресловутую «смычку».

И как потянулись сыновья и дочери крестьянские к городам, к заводам и стройкам, как подняли они, как вздыбили страну и заставили уважать её…

Но, всё равно, Москва представлялась Александру Николаевичу чем-то пугающим, типа стозевного чудища. Хуже даже – колоссальной раковой опухолью.

Вроде, и взялись лечить её – стянули поясом кольцевой автодороги, заключили, как силу нечистую, в магический круг, а мегаполис расти не перестал. Не дают ему вширь простираться? Так он вверх попёр, высотками пошёл тянуться…

И тем милее последние селянские уделы, вроде Троице-Лыкова. Оно тоже попало в окружение МКАД, оно тоже московская окраина, но тихо здесь, и не гарью выхлопной накатывает, а чу́дным запахом хвои.

«Чайка» плавно миновала ворота госдачи «Сосновка-1», и затормозила.

– Приехали, товарищ Яковлев, – сказал водитель, глуша мотор.

Пассажир молча кивнул, и проворно вылез наружу, одной рукой застегивая серое стильное пальто с каракулевым воротником.

«Да уж, стиль…» – усмехнулся он, дёргая уголком рта. Так ещё при Никите Сергеевиче наряжались, и при Иосифе Виссарионовиче. Да как бы не при Владимире Ильиче. Славная традиция, как тога у римского патриция…

«О, даже в рифму вышло! Только нескладно…»

Оставив шапку-«пирожок» в машине – просто так, из мелкого фрондёрства – Александр Николаевич досадливо поморщился, глядя на распластанный «ЗиЛ-114», оставленный Суслову.

«Чайка», положенная заведующему отделом ЦК, выглядела на фоне приземистого, угловатого лимузина этакой варварской колесницей. Обилие блескучего хрома по моде пятидесятых отдавало чем-то залихватски-купеческим. Зато есть, к чему стремиться…

Выйдет он в секретари ЦК – и станет кататься на «ЗиЛе-117». А потом и на «членовоз» пересядет…

«Ну, до этого ещё дожить надо!» – оборвал себя Яковлев, смурнея. Кивнул начальнику охраны, и решительно зашагал к госдаче – старому деревянному дому, затейливо выстроенному в два этажа.

Сдержанный белый цвет стен и полукруглый «венецианский» эркер придавали усадьбе статусную наружность виллы, однако внутри её стен не нашлось места даже для скромной роскоши.

Поговаривали, что сам Берия приложил руку к проекту дачи. А всё её пышное убранство шуршало да шелестело вовне – несколько гектаров, крытых тенями сосен и елей.

Здесь хорошо и вольно дышалось – смолистый дух промывал лёгкие, очищая кровь от токсинов, а мысли – от яда тревог.

Встречать гостя вышел «сам» – великий и ужасный «человек в галошах». Михаил Андреевич, переболевший в юности туберкулёзом, мог скоропостижно окончить дни свои от банальной простуды, потому и берёгся. Но разве людям докажешь?

– Здравствуйте, товарищ Яковлев, – церемонно молвил хозяин дачи, заметно «окая». Он кутался в настоящий армейский тулуп, обут был в валенки, а седую голову венчала не ушанка даже, а лохматый малахай.

– Здравствуйте… Михаил Андреевич! – нацепил приветливую улыбку гость. – М-м… Может, обойдёмся без официальщины?

Суслов посмотрел внимательно, его очки блеснули на солнце, а Яковлеву показалось, что в глазах напротив затлело тяжкое недовольство – и тут же угасло.

– Хорошо, Александр, – проскрипел бывший «кремлёвский кардинал». – Только вернитесь за шапкой. Разговаривать будем в парке – дом наверняка