Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

– Между прочим, Андрей, – Чернобурка украсилась совершенно лисьей улыбочкой, – а ведь именно ты начал «проявлять» эту штатовскую симпотантку нашей, внутрисоветской аудитории. Помнишь сюжет в программе «Время»? Ну, вот… Так что, будешь продолжать в том же духе – роль «прогрессивной левой американки», выступающей за сотрудничество с СССР, просто создана для Мэри!

– Буду, – вздёрнул я брови в горестном образе Пьеро. – Куда ж тут денешься… Ладно, пойду я, солнцем палимый. Надо ещё пару заговоров организовать!

– Шутим? – прижмурилась Светлана Витальевна.

– Нам шутка строить и жить помогает! – лучезарно улыбнулся я. – Михаилу Георгиевичу мой пламенный комсомольский привет!

– Нет, какой, всё-таки, наглец! – восхитилась Чернобурка.

На этой позитивной ноте и завершился мой визит.

Минцев вышел меня проводить. Пока я пыхтел, натягивая ботинки, он прислонился к косяку и жестом карточного шулера выудил черно-белую фотографию.

– Узнаёшь? – спросил подполковник негромко.

Моя натура снова поиграла бровями – сначала они вскинулись, словно убегая на лоб от удивления, а затем сошлись, хмуря чело.

На снимке был выхвачен профиль Севы Котомина. Только не в привычной мне ипостаси скромного, бедноватого студента – оперативная съёмка запечатлела Севу в импортной «аляске». Глаза близоруко щурятся, губы кривятся в глумливой ухмылочке, вытянув сигаретину из пачки «Мальборо»…

– Всеволод Котомин, – произнёс я, будто через силу. – Однокурсник.

Минцев криво усмехнулся.

– Этот Мальчиш-Плохиш сам продался буржуинам. Будь с ним осторожнее… Мальчиш-Кибальчиш!

Воскресенье, 10 февраля. День

Ленинград, проспект Газа

Снега всё ещё белели, даже не думая проседать и сереть талой влагой, но холодно не было. То ли оттепель, то ли зима фальшиво улыбнулась, повеяв вешним сугревом. Погода на Неве переменчива, как сердце красавицы.

Перебросившись мыслью на девушек, я зашагал резвее, ступая мимо набухшей мёрзлой жижи, подтаявшей с утра.

Андрей шёл рядом, кутаясь в длинную куртку с вязаным воротником. Его новенькие финские ботинки нервно месили мокрый снег, чавкали и хлюпали, а вот лыжная шапочка торчала из кармана – длинные, закрывавшие уши волосы вольно вились, лохматясь на сыром ветру. Назло, что ли?

Я искоса глянул на спутника. Ну, вот ничего от Братьев ему не передалось! Разве что очки. Насупленный, ощетиненный, как трудный подросток в детской комнате милиции…

Много слов вертелось у меня на языке, но я не хотел повторяться. Вот, придём в клуб, там на него и набросимся…

– Знаешь, почему я, вообще, иду? – забурчал вдруг Стругацкий.

– Отец уговорил? – бросил я наугад.

– Да ничего он не уговаривал! – дёрнулся Андрей. Запыхтел было, но сдулся и пробормотал, отводя глаза: – Тебя ж не озадачили в обкоме… Просто та девчонка попросила, тёмненькая такая, сероглазая… – Он заспешил, будто оправдываясь: – Я ничего не вызнавал специально, она сама подошла тогда, в «Большом комитете», и сказала, официально так, что обратится… к этому… ну, к Соколову, а он уже… ну…

– … Выведет тебя из-под удара, – усмехнулся я. – Да, Яся добрая… а вот этот Соколов – не очень. Если честно, то я вожусь с тобой не ради торжества справедливости и прочих фанфар… Ладно, прения потом! Заходи.

Мы незаметно добрались до клуба. Вымпел по-прежнему трепетал у входа, хоть и выцвел малость – его полоскал ветер и, чудилось, что вышитый журавль взмахивает крылами.

Старательно потопав в полукруглой «веранде», обметя налипший снег, «Андреи» вошли в гулкий коридор. Батареи исправно нагоняли тепло, но общий гвалт и девичий смех, что неслись из библиотеки-лаборатории, грели не тушу, а душу.

Последний раз я заходил в клуб сразу после Нового года, и за это время тут мало что изменилось. Только на подоконниках добавилось горшков с цветами, да в углу зеленел раскидистый фикус, произрастая из настоящей бочки. А уж как сюда заволокли этакую тяжесть, история умалчивает…

– Да сейчас поставлю, успокойся! – из дверей донёсся высокий, звонкий голос, и в коридор шагнула Ира Клюева, обеими руками держа самовар. Увидев меня, она заулыбалась и весело грянула:

– Здравия желаю, товарищ командир!

– Во-ольно, – скомандовал я, важничая. Махнул перчатками в манере «их благородия», но тут же вышел из образа, заинтересовавшись: – Чай? А с чем?

Ира смешливо прыснула.

– С пирогом! Томка принесла.

Скользнув глазами по Андрею, девушка независимо вздёрнула носик и зашла в «кухонный отсек».

– Занята уже, – обронил я с долей сочувствия, углядев буйный румянец на скулах Стругацкого.

Тот смолчал, лишь огорчённо выдохнув.

Оба шкафа в раздевалке были набиты куртками и шубками, поэтому мы небрежно повесили свои на гвоздики, вбитые в перегородку, и я повёл тёзку на суд и расправу.

Народу в библиотеке-лаборатории было полно, и все – «ветераны». Паштет, как комиссар, гордо высиживал во главе длинного лабораторного стола, застеленного тремя разномастными клеёнками. Прямо за его спиной, на высоком и широком подоконнике, устроились, болтая ногами, Сёма с Мариной – девушка вновь, «как в ранней молодости», заплела пару косичек. А за столом… Ба, знакомые все лица! Алёна и Армен, Ирка Родина и Зорька… Рядком сидели и ладком хихикали Яся с Томочкой, а с краю цвела и пахла Кузя. Пахла, между прочим, «Опиумом».

– Какие лю-юди! – заулыбался я. – Какими ветрами, Наташ?

– Попутными! – рассмеялась Кузя, изящно вставая. – Северными!

Непринуждённо обняв меня, она одарила мою слабую натуру поцелуем – и лишь теперь я рассмотрел, как в её карих озёрцах резвятся бесенята.

– Надо было в больницу заскочить, за документами, – щебетала девушка, – а вчера я Яське звоню, а она и говорит, что все наши здесь будут. Ну, как тут пропустишь?

– Никак, – улыбнулся я.

Глазки Наташины уже стрельнули по Андрею – хлипкая броня эсминца не выдержала прямого попадания.

«Убит», – мелькнуло в голове.

Дождавшись, пока Клюева внесёт электросамовар и приткнёт его на столик-тумбу в углу, где уже расточал сдобные ароматы Томин пирог, я представил гостя:

– Андрей Стругацкий, прошу любить и жаловать.

Тот неловко поклонился, выдавив:

– Здрасьте…

– Для тех, кто не в курсе, – перехватил я инициативу. – Есть серьёзные силы, вполне себе тёмные, которые злобно гнетут… в смысле, хотят отомстить отцу и дяде Андрея. И они легко нашли слабое звено. – Я сфокусировался на Стругацком. – Интересовался тут у… у одного товарища в Смольном, и знаю теперь, кто стоит за лишенцами, решившими тебя отчислить. Впрочем, не о нём речь, а именно, что о тебе. Пойми одну вещь, Андрей. Все студенты, хоть и в разной мере, пропускают занятия или увёртываются от общественной работы, но за это их никто не гонит из универа. Почему же тебя попёрли? А потому что ты, повторяю, самое подходящее орудие, годное для того… Да лишь бы испортить жизнь твоим отцу и дяде! Извини за прямоту,