Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

– посетитель и хозяин кабинета. А на стене, в компании неизменного Ильича с прищуром, висел портрет Ефремова. Не дешёвая репродукция, а настоящий портрет маслом, портрет человека, которого здесь помнили и чтили.

Борис Борисович Кудряшов, по прозвищу Бур-Бурыч, перехватил взгляд Андрея Стругацкого и хмыкнул:

– Узнали?

– Конечно, – в голосе молодого человека разом колыхнулись привычная обида и зажатый гонор.

– Вот и хорошо, – суховато молвил профессор, деля пристальный взгляд между рукотворным обликом ушедшего классика и студентом, неуверенно присевшим на край стула. – Я учился у Ивана Антоновича. И, насколько мне известно, ваши отец и дядя тоже считали его своим учителем. Однако… Давайте сразу договоримся, Андрей Борисович: здесь, у нас, братья Стругацкие – не диагноз. Но и не индульгенция.

Бур-Бурыч постучал пальцем по столу.

– В учёбу впряжётесь, как все, – строго проговорил он. – В поле выйдете, как все. Гранит от диабаза отличать будете не по литературным ассоциациям, а руками, глазами и молотком. Пить до чёртиков на День геолога, который ваши Паганели с геофака, подозреваю, считают Днём географа, – не советую.

Андрей Стругацкий впервые за весь разговор чуть улыбнулся.

Кудряшов заметил это и прищурился довольно.

– Во-от. Уже лучше. Здесь фантастика вторична. Мы, между прочим, Иверневы и Шатровы, а не Паганели всякие!

– Я понял, – кротко ответил Андрей.

– Надеюсь… – заворчал декан, вполне себе благодушно. – Раз поняли – значит, читали не только отца и дядю.

Бур-Бурыч придвинул к себе папку с документами, но сразу подписывать не стал.

– Только учтите, Андрей Борисович, – серьёзно вымолвил он, – Горный институт – не убежище от идиотов. Идиоты есть везде. Но у нас они хотя бы обязаны знать, чем доломит отличается от гнейса!

Кудряшов, наконец, взял ручку, быстро поставил подпись на нужном листе, захлопнул папку и отодвинул её к краю стола.

– Всё. Можете идти.

Андрей облегчённо поднялся.

– Спасибо, Борис Борисович! – выдохнул он, как будто не веря, что позор и безысходность отошли в прошлое.

– Спасибо скажете после первой практики! – насмешливо фыркнул профессор. – Если в болоте не утонете и не перепутаете кору выветривания с грязью на сапогах!

Андрей уже взялся за дверную ручку, когда Кудряшов вдруг окликнул его:

– Стругацкий!

Тот обернулся.

– Да?

Бур-Бурыч посмотрел на него поверх очков, помолчал пару секунд, будто решая, говорить или нет, и всё-таки сказал:

– Кстати. Я тут подумал… Вам неплохо бы в стройотряд записаться.

Андрей не сразу понял.

– В стройотряд?

– Именно. В «Малахит». Пока там места ещё есть.

– Я…

– Не «я», а записаться, – властно оборвал его Кудряшов. – Иначе вас на лето сунут куда-нибудь на хлебозавод – за три копейки пахать, мешки ворочать. Пользы будет мало, деньжат ещё меньше, а науки и вовсе никакой.

Он снова постучал пальцем по столу, и сказал с напором:

– А в «Малахите» хотя бы народ настоящий! По крайней мере, местами, хе-хе… И познакомитесь, и заработаете!

Андрей молчал, неуверенно переминаясь.

– Запишитесь, – повторил Кудряшов уже суше. – Я проконтролирую.

– Хорошо, Борис Борисович.

– Вот теперь действительно можете идти.

Андрей вышел, тихонько прикрыв дверь за собой.

Борис Борисович некоторое время смотрел на массивную створку. Вздохнув, утомлённо откинулся на спинку кресла, снял очки и негромко буркнул:

– Паганели, чтоб их…

Он подождал ещё пару минут – просто, чтобы не выглядеть человеком, который принимает решения слишком быстро. Затем нажал кнопку селектора.

– Юля?

В динамике щёлкнуло, зашуршало.

– Да, Борис Борисович.

– Пригласите ко мне на три часа Ольгу Санникову. Комиссара «Малахита».

– Хорошо.

Кудряшов уже отпустил кнопку, но через секунду снова нажал.

– И Виктора Шмидта тоже! Командира. Вместе с ней.

– На три часа?

– На три часа.

– Поняла, Борис Борисович.

Селектор щёлкнул и замолчал. Декан снова надел очки, взял папку Стругацкого, посмотрел на фамилию и усмехнулся.

– Ну что ж, Андрей Борисович, – сказал он в пустоту кабинета. – Посмотрим, какой из вас геолог получится. Писателей у нас и так хватает!

Там же, позже

Санникова и Шмидт.

«Хорошая пара… Чета!» – размышлял Кудряшов.

Личные дела тут были лишними. Этих двоих он знал не по анкетам – слишком многое связывало Бур-Бурыча с их родителями.

Санникова Ольга Владимировна. Родилась в Мирном, на краю глубочайшего карьера, откуда громадные самосвалы тягали синеватый кимберлит, нашпигованный алмазами.

Русская. Отец – Владимир Павлович Санников, замглавного геолога того самого карьера. Мать – завуч в средней школе.

Учится Оля на одни пятёрки и «занимает активную жизненную позицию». Мало того, что её выбрали секретарём комсомольского бюро факультета, так она, вдобавок, и спортивными танцами увлекается, и поёт так, что заслушаешься.

– Володькина дочь, – пробормотал Кудряшов.

Володю Санникова он помнил ещё студентом – худым, длинным и злым от вечного недосыпа: одна группа, одна практика, один алмазный рудник.

Палатки… вечно мокрые сапоги… тучи комаров – и ночные разговоры о том, что настоящая геология начинается не в аудитории, а там, где ломит спину и кончается табак.

Теперь его дочь, комсорг факультета, ходила по институтским коридорам с такой милой улыбкой на лице, что разумные люди, поговорив с ней, проверяли, не подписали ли они чего лишнего…

Кудряшов усмехнулся и пролистал в голове второе дело.

Шмидт Виктор Генрихович. Родом из Новосибирска. Немец. Отец – Генрих Карлович Шмидт, завлабораторией в «Сибцветметпроекте». Мать – хирург-травматолог.

Учится «Вики» почти на «отлично». Заядлый хоккеист. Тянет на себе общественную работу – как-никак, замсекретаря комсомольского бюро факультета по трудовому воспитанию. А уж он-то воспитает – терпеть не может лодырей и разгильдяев!

Кудряшов рассеянно улыбнулся, с удовольствием погружаясь в прошлое. Генриха Шмидта он помнил по линии антарктических экспедиций. Белый свет, синий лёд… Скрип нетающего снега… Металл, что на морозе делался хрупче стекла – и станок для бурения глетчеров, который они с Генрихом доводили до ума.

А Виктор в отца пошёл.

– Шмидтовская порода! – фыркнул Бур-Бурыч почти с удовольствием. – С такой матерью ещё и перевязку наложит, ежели кому сгоряча башку разобьёт…

Студенты вроде Санниковой или Шмидта представлялись ему не витриной Горного и даже не поводом для похвальбы. Они были поистине золотым фондом факультета, детьми тех, кто понимал: дело – это реальная работа с конкретным результатом. И надо быть готовым отвечать и за этот результат, и за людей, которых он затронет.

Ольгу с Виктором уже можно было ставить не просто на отчёт к годовщине, а на живое дело: присмотреть за парнем, которого университетские умники едва показательно не сломали.

«Да!» – решил Кудряшов, и кивнул самому себе.

Ровно в три в дверь постучали. С облегчением отрываясь от бумаг, декан поднял голову и громко откликнулся:

– Войдите!

Санникова и Шмидт вошли вместе, в первые