Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

четвертого ноября, оно достигло предельных значений – толпа религиозных фанатиков штурмом взяла посольство США в Тегеране. – Голос Валентина Сергеевича повысился до обличительных нот. – По нашим сведениям, аятолла Хомейни в рамках вытеснения из политического поля страны умеренных националистов, вроде премьер-министра Базаргани, лично дал указание напасть на посольство. В итоге погибло более семисот человек, а несколько десятков американских дипломатов до сих пор находятся в заложниках…

«Вон оно что… – стало доходить до меня. – Картер вздумал запалить „маленькую победоносную войну“? Хм… В „прошлой жизни“ он только грозился… С другой стороны, решился же Джимми на провокацию с „Боингом“! Ну-у… Тогда всё складывается, как детский паззл. Американцы хотят, чтобы мы им помогли? Ну, или хотя бы стояли в сторонке и не вмешивались? Да-да-да… Именно поэтому товарищ Зорин и покусывает Картера – нам же надо сохранить лицо перед курдами, пуштунами и прочими индусами. Не признаваться же, что поддержали США! Восток – дело тонкое…»

– Вечером того же дня, на экстренном заседании в Белом доме было принято решение наказать Иран, – продолжал излагать Зорин. – Президент Картер обратился к нации, подписал распоряжение «О блокировании иранской государственной собственности в США», заморозив активы на пятьдесят миллиардов долларов, и якобы отдал приказ о подготовке к нанесению массированного бомбово-штурмового удара по городу Кум, с целью уничтожения высшего духовно-политического руководства Ирана. С тех пор не прекращается широкоохватная кампания в прессе, идут закулисные переговоры с Турцией, Ираком и Саудовской Аравией о возможности дислокации вооружённых сил США…

«Да, это война, – подумал я отстранённо. – Станет ли она победоносной, неизвестно, но маленькой не будет – это точно…»

– Десятого февраля президент Картер получил официальное разрешение Конгресса на применение вооруженных сил против Ирана, – тон ведущего охладел и усох пуще прежнего. – Одновременно было объявлено о планах официальной передачи царской власти Киру Реза Пехлеви, сыну бежавшего шахиншаха Ирана. Протестуя против втягивания Соединённых Штатов в войну, подал в отставку госсекретарь Сайрус Вэнс. Его пост занял Эдмунд Маски…

Вскочив, я одним резким тычком выключил телик. Потоптался, глядя на потухший экран, и закружил, запетлял по комнате.

«Картина Репина „Приплыли“!» – металось в голове.

Хоть и не числилось за живописцем такого полотна, но дурацкая присказка вполне подходила моему состоянию – я барахтался в топкой луже растерянности.

Помню, очень хорошо помню свою радость по поводу «отъезда» Квинта Лициния Спектатора обратно в Рассенский университет. В животе порхали бабочки, да и сам я чуть не витал – такая лёгкость сошла на душу.

«Больше ни одного письма! – восторженно звенели обещания. – Ни одного звонка! Не притворяться, не прятаться! Ура-а!»

И ведь не слабостью был тогдашний «отъезд», не малодушием. Я вполне трезво рассудил, что мои микроскопические воздействия вызвали настоящую цепную реакцию изменений – историческая действительность «поплыла», становясь настолько иной, что всё моё «послезнание» обесценивалось. Примеры? Да сколько угодно!

Вот, скажем, мне было точно известно, что задумку Бжезинского с корейским «Боингом» реализуют при Рейгане в восемьдесят третьем. А Картер сам разыграл эту карту ещё прошлым летом!

– Да не в этом же дело… – вырвалось из осипшего горла.

Реальность изменилась, верно, но логика событий осталась прежней! Американский президент не дурак, он прекрасно понимает, что Иран – это огромная страна, и её не победить по щелчку пальцев. А дальше начинается самое интересное.

Западные демократии, вообще, не могут свалить равного противника своими силами – электорат не поймёт. Не простит чудовищных потерь и не станет терпеть неизбежные лишения.

Да и не будут они доводить до края!

Никакому президенту или премьеру даже в голову не придёт слать в бой собственную армию – в последние лет сто принято воевать чужими руками. Ведь всегда найдётся подходящий политический бандит – фюрер или гетман, не важно, главное, что «союзник», – готовый угробить миллион-другой своего же народу за чьё-то буржуинство.

А я даже без брейнсёрфинга помнил прекрасно, как осенью того самого восьмидесятого, уже прожитого мною однажды, штатовцы инициировали ирако-иранскую войну. Науськали багдадского диктатора на тегеранского.

Классика!

«Саддам, может, и сукин сын, но это наш сукин сын…»

И чего ждать теперь – и здесь, где «туман войны» сгущается всё пуще? Что, американцы сами перебросят войска в Залив – и героически полезут на Иран? Не верю.

Самый оптимальный, хоть и циничный расклад остаётся прежним – затеять войнушку арабов против персов – и болеть за команду Ирака. То есть, подбрасывать деньжат и скалить неестественно белые виниры: «Наш парень Саддам!»

Можно даже не открывать «второй фронт». Однако, если Джимми Картеру реально приспичило выиграть splendid little war, то почему бы и не вторгнуться? Не высадить морпехов, не устроить «ковровые бомбёжки» с Б-52, благо Диего-Гарсия под боком?

Со злостью шлёпнув по жалобно взвизгнувшей двери, я прошаркал на кухню. Рассказывают, что Валтасару прямо на стену приходил месседж: «Мене-текел-фарес». Ну, а мне, куда ни гляну, всюду мерещится извечный русский вопрос: «Что делать?»

Самое же противное состояло в том, что готовый ответ я знал, просто очень не хотел его озвучивать…

Квинту Лицинию пора было получать командировочные и возвращаться в Ленинград. Натягивать белые нитяные перчатки, заправлять ручку чернилами «Радуга» – и браться за семнадцатое письмо.

Там же, позже

Уже совсем стемнело, когда мои вернулись. Лязгнул замок, и тишина, зависшая в квартире, истаяла как иней в порыве жаркого ветра. Голоса и живая суета мигом наполнили комнаты, где я слонялся недавно, перемежая растущий напряг занудными рефлексиями.

Мама, румяная с морозца, ещё не разувшись, не сняв шапочку, всплеснула руками.

– Ой, сынуля, а ты ужинал хоть? Мы-то поели!

– Сыт, – лаконично отчитался я. – Бодр…

– … И чая полн, – договорил за меня отец, вешая мамино пальто.

– А чем это так пахнет? – принюхалась родная моя женщина, стягивая сапожки.

– Ванильными сухариками, – доложил я. – Купил две пачки, не устоял.

– Благодарим за слабоволие! – ухмыльнулся папа, плотоядно потирая руки. – Чайку, Ир?

Мучительная борьба отразилась на мамином лице.

– Ну-у… Ну, я же не ем после шести…

– А мы не есть! – коварно парировал папа. – Мы пить!

– Ну, давай…

Чайник вскипел мигом, и вечер наконец-то стал томным.

Слушая доносившиеся из комнаты мамин смех и папин басок, звяканье ложечек да краткий звон тонкого, костяного фарфора, я унял душевные метанья. И потащил из сумки несколько зачитанных брошюр.

Нельзя сказать, что моё решение откладывалось – писать или не писать? Напишу, куда я денусь. Но – завтра. Всё завтра. А пока…

А пока стоит окунуться в ха-арошую проблемку, вроде общей теории поля. Мои губы изогнулись в кривой усмешке.

Так и напишу в