Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

будущих мемуарах – мол, взялся за ОТП, лишь бы не забивать голову на ночь размышлениями об ирано-иракском конфликте! Математика не горячит мозг – холодный анализ вносит ясность и отрешает от земного лучше, чем познание дзен.

Я пролистал брошюрку. Первый подход к единой теории поля, в которой братались бы теория относительности и квантовая механика, совершил ещё Альберт наш Эйнштейн.

Он действительно пытался выстроить такую математически общую теорию, в которой гравитация и электромагнетизм рассматривались лишь как разные компоненты одного и того же единого поля. Причём уравнения, по возможности, уже не должны были состоять из логически независимых друг от друга членов.

Задача, как представляется любому уму, практически невыполнимая. Уж сколько раз пытались скрестить теорию относительности и квантовую теорию! Бесполезно. Искали квант тяготения – гравитон – да так и не нашли. Или не там смотрели? Не заглядывали под кровать Мироздания?

Я вспомнил выступление «Кези», когда он, стоя на позициях отроческого максимализма, гордо заявил, что, раз уж квантовая механика и ОТО несоединимы, следовательно, теория Эйнштейна ложна.

«Святой Альберт чересчур всё упрощает, сводя к примитиву! – доказывал Кузнецов, помогая себе руками. – Пространство у него – чистейшая абстракция, геометрический объём, а время и вовсе – четвёртое измерение! Спрашивается: и как же тогда сия абстракция способна искривляться? – Кезя выдержал паузу. – Слышали, как телефонный автомат отвечает? „Ждите ответа!“ И да здравствует квантовая механика – самая точная теория в истории человечества!»

Стоило мне прокрутить в голове это сумбурное воспоминание, как зазвонил реальный телефон. Я выбежал в прихожку, крикнув:

– Мам, я отвечу! Алё?

В моё ухо пролился нежный Томин голос:

– Дюш? Привет… Я от соседки звоню…

Она задохнулась, и меня тут же скрутила тревога.

– Что случилось, Том? Мне приехать?

– Нет, нет! – зачастила трубка. – То есть, да, но потом… Ох… Говорю, что попало! Дюш, ко мне сегодня приходил консул ГДР. Правда-правда! Он сказал… Ну, помнишь, бабушка ещё рассказывала про деда Ве́рни? Что он умер давно? А он жив! Вернер Эберляйн! Мой дед! И он приезжает ко мне в это воскресенье!

Воскресенье, 2 марта. Утро

Ленинград, улица Звёздная

Всю субботу Тома с Ясей готовились достойно встретить «дедушку Ве́рни» – они буквально вылизали двушку. Отскребли, оттёрли, отмыли. Простенький паркет высвечивал мёдом, а стёкла в окнах до того сверкали чистотой, что, казалось, их и вовсе нет.

Утром, едва проснувшись, подружки уложили в латку курицу, замаринованную с вечера, сунули в духовку, а на гарнир сварили пюре. А ещё в меню был пирог и чай.

Я особо настоял на том, чтобы угостить отыскавшегося деда простой, здоровой пищей, безо всяких кулинарных изысков. В конце концов, Вернер Эберляйн не для того летел в СССР, чтобы лопать первое, второе и третье!

Выйдя из лифта, я улыбнулся – кафель на полу блестел, тщательно протёртый. Дверь была не заперта, а обе девушки как будто поджидали меня в прихожей. Одетые точно так же, как на XXVI конференции, они о чём-то перешёптывались – и обернулись ко мне, словно по команде «кругом». Личики прелестные, но напряжённые.

– Расслабьтесь, красавицы, – улыбнулся я.

– Да-а, тебе легко говорить! – жалобно заныла Тома и прижалась ко мне – аккуратно, чтобы не помять пиджачок. – Я бабушку только год назад увидала, а теперь, оказывается, ещё и дедушка есть!

– Радуйся, Томусь, – сказал я ласково, бережно проведя ладонью по шикарной волне волос.

– Я радуюсь… – вздохнула девушка.

А Яся, стоявшая в сторонке, подмигнула и сказала строгим голосом, подхватывая куртку:

– Пора! Мы с Дюшей встретим твоего деда, проводим… А ты жди здесь!

– Ага…

В лифте Ясмина критически оглядела мой костюм, и одобрительно кивнула:

– Очень даже ничего. И ботинки начищены? Ну, вообще хорошо…

– Оценила! – фыркнул я.

– А ты думал? – вздёрнулся носик напротив. – Не каждый же день встречаем первого секретаря окружного комитета СЕПГ в Магдебурге!

Я пожевал губу.

– Не так всё просто, Ясь…

Девушка внимательно посмотрела на меня, но тут лифт замер и развёл дверцы. В парадное она шагнула первой, бросив через плечо:

– Что, опять разнобой временных потоков?

– Типа того. Я посылал… э-э… запрос. Вернер Эберляйн покинул СССР в сорок восьмом году. В ГДР он числился главным переводчиком Ульбрихта, с шестьдесят четвёртого года замещал руководителя отдела кадров ЦК, а вот должность первого секретаря Магдебургского окружного комитета геноссе Эберляйн должен занять лишь три года спустя. Но здесь он уже персек!

– Ну, это мелкое отличие, – забормотала Яся, неторопливо спускаясь во двор, – им можно пренебречь…

– Есть и покрупнее, – усмехнулся я. – Помнишь, я тебе рассказывал про «настоящую» Жозефину Гессау? Получается, что в моём «родном» временном потоке Томы Гессау-Эберляйн не существовало!

– Постой, – нахмурилась Яся. – Ты же сам говорил, что «смутно помнишь» её!

– Помню, – согласился я, – но это была не «наша» Мелкая, а как бы… Ну, её единоутробная сестра, что ли. Мать у неё была та же, поскольку коминтерновская каталонка и японский коммунист реально поженились и благополучно родили Дзюнко-Зинку, а вот её мужем – и отцом тамошней Мелкой – мог стать кто угодно, но только не Эрнест Гессау-Эберляйн! Там его просто не было.

Ясмина руками стянула полы не застёгнутой куртки, и как будто нахохлилась.

– Скажи, а… Яся Акчурина из твоей «прошлой жизни» сильно отличалась от меня? – спросила она неожиданно.

«Провокаторша!» – подумал я, ёжась, и забурчал в ответ:

– Да такая же! Точная копия – и внешность, и повадки, и характер.

– Значит, она тоже любила тебя с седьмого класса, но так и не призналась сама… – взгрустнулось Ясе. – А ты и не заметил.

Я не нашёлся, что сказать, но щёки затеплились. Надо же, покраснел… Стыдно стало за свои «страдания» по Яськиному замужеству! А сколько лет девчонка маялась из-за тебя, дурака?

Впрочем, покаянные мысли терзали меня недолго – из-за угла вывернули две чёрные «Волги». Притормозили, качнувшись и скрипнув тормозами. Вышло человек пять.

Подтянутых, ладных парней в чёрных костюмах я отсеял сразу – обычные «прикреплённые» из кагэбэшной «семёрки» или из «Штази».

Моим вниманием завладел пожилой человек в длинном пальто нараспашку. На его худой шее болтался чёрный шарфик, не пряча стильную серую пару, а узкое лицо как будто было срисовано с киношного немца.

Волосы, хоть и тронутые залысинами, оставались тёмными, открывая высокий лоб. Глаза из-под набрякших век смотрели внимательно, а в том, как вздрагивал уголок тонкогубого рта, угадывался надрыв.

– Геноссе Эберляйн? – я перехватил взгляд гостя, брошенный на Ясю. – Тамара ждёт вас и… По-моему, она нервничает даже больше вашего!

Ясмина засмеялась, а «дед» вымученно улыбнулся.

– Никогда так не волновался! – его