Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

– Тем интереснее, – сказала Ольга, блаженно жмурясь.

Бур-Бурыч попытался заглянуть в глаза комиссару, но «лисица-альбинос» тут же начала коситься то вбок, то вверх, деланно не замечая немого вопроса.

– Санникова… – ласково пропел декан. – Я сказал: «Задружитесь», а не «влезьте в чужую оперативную комбинацию»!

– Борис Борисович, – заоправдывалась Ольга, честно глядя ему в глаза, – хорошие связи без маленькой интриги не заводятся!

Шмидт коротко хмыкнул. Бур-Бурыч сморщился по стариковской инерции, но глянул на комиссара с весёлым одобрением.

– Вся в отца, – буркнул он. – Ладно. Идите оба.

Ольга гибко поднялась.

– Без глупостей не обещаю, – прощебетала она. – Без вреда делу – обещаю!

– Вот за это вас когда-нибудь и попрут с комсоргов! – сварливо посокрушался Кудряшов.

– Не успеют! – лукавая улыбка с ямочками. – Я раньше уйду на хозяйственную работу!

Шмидт посмотрел на Ольгу с почти отеческой гордостью.

Бур-Бурыч безнадежно махнул рукой.

– Свободны.

Когда дверь за студентами закрылась, он снял очки и устало потёр веки. Потом снова глянул на папку с размашистой надписью на обложке: «А. Б. Стругацкий».

– Ну что ж, Борис Натанович… – по лицу профессора загуляла кривая ухмылка. – Если ваш сын переживёт этих двоих, из него точно что-нибудь выйдет!

Среда, 27 февраля. Утро

Ленинград, Литейный проспект, «Большой дом»

Генерал Блеер на службу явился рано, но никакие ЧП не нарушали серую плоскость буден.

Текучка. Даже совещание уложилось в пятиминутку. Благодушествуя, Владлен Николаевич отворил форточку. Сырой сквозняк ворвался, колыша занавеску. Скоро весна…

Ну, до тепла ещё дожить надо, но всё к тому идёт. То слякоть, то заморозки… А лёд в каналах рыхлеет. Или это ему темечко напекло ясным солнышком, вот и чудится вешний сугрев?

Дёрнув губой, но так и не вытянув кривую усмешечку, генерал обернулся к Минцеву. Жора по своей всегдашней привычке развалился на стуле и зорко вычитывал собственную докладную.

– Брось, товарищ подполковник! – обернулся к нему Блеер, величаво помавая рукой. – Всё написано верно, формулировки точные. Чего тебе ещё? Я сам дважды прочёл.

– Да я так, просто смотрю, – забормотал Минцев, смущаясь, что с ним бывало редко. – Не пережал ли по части жёсткости?

– Не пережал, – спокойно и веско уронил генерал, отбирая бумагу. – Как говаривал Конфуций: «За зло надо платить по справедливости!»

– Да там не зло… – потянул подполковник. – Скорее, просто равнодушие.

– А это, Жора, хуже прямого зла! – отрезал Блеер. – Передам Носыреву, обрадую старика, хе-хе… Хм. Чегой-то я добрый с утра… Чаю дать?

– Дать! – получив кружку горячего, пахучего, да с сушками, Минцев церемонно поклонился: – Благодарствуем!

Владлен Николаевич и себя не забыл, подлил из самовара в толстую «неубиваемую» белую чашку с полустёртым золотым ободком. В генеральском кулаке глухо хрустнула пара сушек, блестящих, словно лакированных.

– Как там твоя Синтия поживает? – поинтересовался Блеер, намечая улыбку.

– Бросила меня! – пожаловался Жора, горестно заломив бровь. – Я ей свидание назначаю, жду как дурак, а она даже не позвонила!

Генерал смешливо хрюкнул и осторожно, губами, попробовал чай.

– Горячеват, – ворчливо сказал он, отставляя чашку. – Кстати, Витольд наезжал. Говорит, что сомневается в Синтиции Фолк. Завернул как-то хитро, по-своему… А-а! Сказал, что она – цитирую – «не в психотипе».

– Да я и надеялся особо, – вяло отмахнулся подполковник. – Так, просто… Хоть шерсти клок.

Неопределённо хмыкнув, генерал опасливо отпил, и покивал, как бы выходя из раздумий.

– Ну, если серьёзно, твой «роман» с мисс Фолк принёс-таки определённую пользу. Например, мы выяснили, хоть и на косвенных, что в ЦРУ с превеликим скепсисом относятся к идее Вудроффа…

– М-м? – Минцев сделал глоток. – Что «Слон» и Андрей Соколов – одно и то же лицо?

– Именно, – Блеер отхлебнул, ухватив чашку в чопорной манере английского лорда. – Хотя, если честно, я так и не избавился от сомнений.

– Аналогично, – гулко вымолвил подполковник в пустевшую кружку.

– Синти помогла нам и со «спящими агентами», пусть даже не желая того, – бурчливо продолжал генерал. – Судя по всему, американцы так и не поняли, что оба «спящих» проснулись…

– … «Двойными»! – фыркнул Минцев. – Простите, товарищ генерал.

Владлен Николаевич вяло отмахнулся.

– Пустое! Знаешь, Жора… А я даже скучаю по тем дням, когда «Сенатор» слал и слал свои письма! Иногда сижу и думаю: а вдруг ещё накатает?

– Аналогично! – вытолкнул подполковник.

Там же, позже

– Разрешите, товарищ генерал-лейтенант? – Блеер замер на пороге, демонстрируя армейскую почтительность.

Носырев поднял голову, и усмехнулся.

– Разрешаю, товарищ генерал-майор. Экий вы у нас… Строевой!

– Так точно, – скупо улыбнулся Владлен Николаевич, подходя и протягивая бумагу. – Докладная подполковника Минцева.

– Ну-ка, ну-ка… – заинтересовался Даниил Павлович. Вчитавшись, он довольно хмыкнул: – Ходырев, значит… Решил, значит, ударить в спину отцу, да ещё па-акостливо, по-одленько… Через сына. Вот ведь… с-сучок замшелый! А что же это наше молодое дарование… Соколов? М-м… Антон?

– Андрей, – поправил Блеер, и ухмыльнулся, дав волю эмоциям: – Отмазал тёзку! Выдал за своего, за члена отряда.

– Молодец! – одобрительно крякнул Носырев. – Вот, это я понимаю – смена! Один за всех, значит, и все за одного. Нет, молодцы, молодцы… А с Ходыревым… – он прищурился, словно пряча стальной блеск. – Разберёмся[18]. Вот только не исподтишка! Доложу, значит, обо всём на бюро обкома КПСС, а то уж… больно вёрткий товарищ! Свободны, Владлен Николаевич. И… Да! Говорят, вы какой-то особый чай завариваете?

– С травками… Даниил Павлович, – выдавил Блеер, бурея. – С таёжными.

– Ну, значит, грейте тогда ваш знаменитый самовар, – Носырев улыбнулся уголками рта. – Загляну, значит, отведаю.

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант!

Глава 15

Пятница, 29 февраля. День

Ленинград, Измайловский проспект

С самого утра день был, как день. Глухая тьма в окне мешалась с серым предрассветным сумраком; уныло подвывал ветер, гоняя редкие снежинки, и те скреблись в стекло, словно загулявшая кошка, что просится домой с холода.

Сонливо моргая, я с надеждой глянул на часы, сосредоточенно нарезавшие секунды, и обречённо вздохнул. Нет, не показалось – фосфоресцирующие стрелки готовились вот-вот грянуть: «Подъём!»

Назло будильнику я откинул одеяло, и уткнулся пятками в плотный ворс ковра.

– Вставай, поднимайся, рабочий народ… – негромко и уныло затянул, влезая в обвислые тренировочные штаны.

Терпеть не могу ранние побудки!

Летом-то ещё ладно – ночь коротка, как мини-юбка, и зоревые лучи лезут в комнату без спроса, окатывая стены нежным утренним светом. Но в студёную зимнюю пору…

Я прислушался: родители шушукались за дверями, тихонечко собираясь на работу – волнистые мутные стёкла равно искажали массивную фигуру отца и тонкий мамин профиль.

Подсмыкивая треники, я вышел, босой и встрёпанный,