Король старьевщиков - Кассандра Клэр

– Бывает и другая боль, – сказал Кел. – Он будет контролировать, унижать тебя…

– Мне об этом прекрасно известно. – Взгляд ее голубых глаз был холоден. – С этим я в состоянии справиться. Кроме того… чем ты можешь помочь мне, Кел?

Ему в бок словно воткнули нож, смоченный в кислоте. Наверное, она заметила, как он вздрогнул.

«Я могу убить его», – подумал Кел. Пробраться в его спальню глухой ночью и перерезать ему горло, чтобы алая кровь блестела в лунном свете, как рубиновое ожерелье Антонетты. Она не знала, что он – Ловец Мечей, не знала, что он может сделать. На что он способен.

А он не мог рассказать ей. Ему оставалось лишь терпеть и молчать под ее усталым, равнодушным взглядом. Она была уверена, что в этом мире он ничем, совсем ничем не может ей помочь.

Он не помнил, как они расстались. Только что он стоял рядом с ней за занавесью – и вот он уже вернулся в бальный зал, и веселые голоса, звон бокалов, музыка и смех оглушали его, словно канонада. Он увидел Конора, похожего на птицу с темным оперением в своем плаще из лебединых перьев; принц беседовал с прекрасной стройной девушкой с длинными багровыми волосами. Кел равнодушно отметил, что это Лин. Он не знал, что Лин будет сегодня на празднике, и Конору, судя по выражению его лица, тоже не было об этом известно.

Пары кружились по залу в танце, словно заводные куклы. Он пробрался мимо танцующих к сцене, где играли трое «музыкантов»; они фальшивили, хотя и не так сильно, как он ожидал.

Меррен встретился с ним взглядом и, должно быть, заметил что-то в выражении его лица, потому что, когда Кел подошел к сцене, он пригнулся, продолжая щипать струны лиора, и вопросительно приподнял брови.

– Забудь все, что говорили тебе Джеррод или я о риске покушения на Гремонта, – негромко произнес Кел и мысленно отметил, что его голос не дрожит. – Сделай то, что собирался. Убей его.

Меррен не удивился. Напротив, на его лице было написано облегчение.

– Я так рад, что ты передумал. – Он выдохнул. – Видишь ли, я уже отравил его вино.

Лин оцепенела. Музыка, шаги людей, голоса доносились откуда-то издалека, превратились в неопределенный шум, зал скрылся за туманной завесой, и среди этого тумана остались только она и принц Конор в шелковой рубашке, залитой алым вином.

– Вижу, – произнес он, – меня миропомазала сама Богиня. Это какая-то церемония или просто дань моей личности?

Его голос. Она успела забыть его голос. Он был одновременно грубым и нежным, как прикосновение кошачьего язычка. Он был одет в плащ из черных перьев, скрепленный на горле серебряной брошью в виде лилии. Такой плащ мог бы носить герой истории сказочника, и в сказке он обязательно был бы волшебным. Волосы его были черными как смоль, точно такого же цвета, как плащ, и блестящие кудри падали на лоб. Со дня их последней встречи он заметно исхудал, на бледном лице блестели огромные серые глаза, обрамленные черными ресницами.

Она помнила, что он прекрасен, но теперь он стал еще прекраснее. Когда-то он был суровым и высокомерным, но сейчас он был грозным.

Наконец к ней вернулся дар речи.

– Какое счастье, – произнесла она, – ваша одежда расшита драгоценными камнями, так что никто не заметит пятна.

Рубашка была черной, и пятно от красного, как кровь, вина действительно было бы почти незаметным, если бы влажная ткань не прилипла к телу. Не говоря ни слова, Конор протянул руку, взял у Лин пустой бокал и поставил его на столик.

Цвета и звуки начали возвращаться. Лин услышала музыку – играли слегка фальшиво, но приятно. Музыканты, наверное, давно не брались за инструменты, но гости не обращали на это внимания. Мужчины и женщины, смеясь, подавали друг другу руки; танец начался.

Она подумала, что принц сейчас развернется и уйдет, но вместо этого он протянул ей руку.

– Потанцуйте со мной, – произнес он.

У Лин пересохло во рту.

– Но… нас все увидят.

– И что? – раздраженно сказал он. – Вы внучка моего советника. Это никого не удивит. Все подумают, что нам нужно обсудить какие-нибудь дела.

Но она медлила.

– А нам нужно? Обсудить какие-нибудь дела?

Он ничего не ответил, просто стоял с протянутой рукой. И она поняла, что если не возьмет его руку, то люди действительно удивятся. Если наследный принц Кастеллана приглашал женщину на танец, отказываться было не принято.

Она подняла руку, и он осторожно сжал ее в длинных пальцах, унизанных сверкающими перстнями. Он привлек ее к себе, и они начали танцевать. Лин не знала этого танца, в отличие от принца – Конор, он попросил тебя называть его Конором.

– Успокойтесь, – пробормотал он. – Я знаю, что вы умеете танцевать.

Она почувствовала, что краснеет. В последний раз, когда она танцевала здесь, на Горе, все остальные стояли и смотрели на нее. Танцуя, она вспоминала историю Богини Адассы, представляла себя на ее месте, а Конор наблюдал за ней, и она ощущала на себе его взгляд, словно прикосновение раскаленного клейма. Она помнила, как этот взгляд обжигал ее, заставлял ее двигаться быстрее; а она желала продемонстрировать ему свою ярость и возмущение, бросить ему вызов каждым своим движением и жестом.

Куда же делась эта смелость? Лин откинула голову назад и посмотрела ему в лицо.

– Я очень расстроилась, – заговорила она, – услышав о трагедии в Сияющей галерее. Маленькая принцесса…

– С которой я обошелся бессердечно. Я знаю. Вам не нужно произносить это вслух. Об этом уже говорят в городе, на улицах. Даже сказочники уже насочиняли об этом историй. «Принц, у которого руки по локоть в крови», и все такое. – Он поднял левую руку, на которой было надето несколько колец с рубинами, действительно похожих на крупные капли крови. – Возможно, они, как и вы, наконец поняли, что я испорчен до мозга костей.

Он швырнул ей в лицо ее же слова.

«Я думаю, что вы – испорченный человек. Наверное, в этом нет вашей вины».

Как сильно она сожалела о сказанном, как надеялась на то, что он забыл ее жестокую фразу, ведь он наверняка забыл ее саму. Но его голос был холодным, как снег в Детмарке. Сама Лин никогда не видела снега, но дед как-то раз описывал ей северную зиму и сказал,