Системный Кузнец XVI - Ярослав Мечников

— Тогда пошли прочь отсюда, падальщики. Мало вам пустых домов по всему городу, вы сюда за чужой кровью пришли, с книгами своими, с монетой, с разговорами правильными. Пошли, сказала!

— Мы можем уйти, — произнёс я спокойно. — Прямо сейчас развернёмся и больше к тебе не придём. Двор этот мне нравится, только дело, в общем, пустое: найдём другой, купим, перестроим горн, поставим наковальню. Проблема останется у тебя, Берта, потому что двор Виго всё равно заберут, и произойдёт это быстро.

Зубило дрогнуло.

— Что значит быстро? — спросила она жёстко. — Месяц у меня есть. До конца лета месяц, за месяц я найду деньги, долг уложу, возражение удержу.

— Месяца нет.

Она замерла, будто услышала не слова, а треск лопнувшего листа над головой.

— Как?

Я сделал один шаг. Берта отступила бы, наверное, если бы за спиной оставалось свободное место, только там начинался проход к дому, и она удержалась, сильнее вдавив каблуки в сырую землю.

— Цех уже раскручивает дело коротким путём. Они собирают подписи мастеров, которые засвидетельствуют смерть Виго, и снова пошли по Медному Ряду.

— Они уже ходили, — процедила Берта. — Зимой ходили. Никто им тогда не подписал.

— Знаю. В этот раз надавили крепче. Крепина знаешь?

Она медленно опустила подбородок.

— Крепин…

— К нему пришли сегодня утром. Бумага уже у него, срок дали до конца недели. Он пока думает. Сколько продержится, я не знаю, и, если честно, надежды на хороший исход у меня мало: подпишет, видимо. Может, завтра, может, в последний день, тут я гадать не хочу.

— Крепин, — повторила она себе под нос.

Грудь у неё заходила ходуном, зубило медленно опустилось к бедру, и в эти несколько мгновений я, кажется, впервые увидел перед собой всю дорогу, которую она прошла, хотя деталей по-прежнему не знал. Проданный инструмент. Пряжка, вынесенная на чужой прилавок. Медяки, собранные по дворам в мешки, где каждый звенел чьей-то зимней нуждой. Бумага, купленная за всё, до чего смогли дотянуться руки, и вопросы о частичной выплате, отправленные через посредника, потому что самой показываться возле конторы было опасно. А теперь цех обходил её возражение одним листом и чужим клеймом.

— Цех получит двор, — продолжил я. — Ты ведь уже всё продала, Берта. Всё, что имелось, и кое-что из того, с чем люди обычно расстаются перед самой голодной зимой. Так?

Она подняла глаза. Ярость ещё держалась в них, только теперь за ней проступила такая усталость, что зубило в её руке сделалось особенно нелепым и страшным.

И тогда из дома донёсся кашель.

Приглушённый стеной, глубокий, захлёбывающийся, он продолжался долго, с короткими попытками втянуть воздух, после которых начинался снова. Берта бросила взгляд на дверь и мгновенно вернула его ко мне.

Вот оно.

— Он болен? — спросил я.

— Тебе какое дело?

— Берта… — подал голос Мартен.

— Тебя не спрашивала, старик.

Мартен опустил голову, сжал рашпиль и остался возле навеса. Алекс оттолкнулся от столба, сделал несколько шагов вперёд и остановился рядом со мной, вслушиваясь уже не в нас, а в звуки за кирпичной стеной. Кашель внутри оборвался, затем раздалось хриплое дыхание.

— Отсюда чувствуется вытяжка белого осовца, — сказал Алекс тихо, почти буднично. — Ещё жжёная раковина, дубильный отстой, горький корень для подавления жара и сладковатый запах старой крови. Горшки меняете по ночам, иначе к утру у него леденеют ступни. Он там?

Берта посмотрела на него так, как затравленный зверь смотрит на протянутую руку, уже зная и палку, и силок, и боль от всякой человеческой близости.

— Цех своё получит, — произнёс я после паузы. — Монеты у тебя кончились. Возражение само по себе двор не спасёт, если двое мастеров подпишут смерть. Долг весь ты тоже уже не выкупишь. Ты зашла в тупик и сама это понимаешь.

— Не надо балакать со мной так, будто знаешь меня, незнакомец, — сказала она.

Я замолчал.

Что тут ещё можно было сказать? Предложить сделку аккуратно, завести разговор о законной уступке, сперва разузнать, насколько она связана с Виго и где лежит подлинник векселя? Вроде логично. Так я и ходил по столице с первого дня: находил шов, искал точку, подводил человека к решению, оставляя ему ощущение собственного выбора. Получалось часто. Иногда даже красиво получалось, чего уж там. Хотя красиво — не всегда значит правильно, тут я, кажется, и сам не до конца разобрался.

«Была уверена, что ты пойдёшь прямее».

Голос Эйры всплыл в памяти неожиданно ясным, вместе с её потухшим взглядом за столом и листом с тёмной печатью, который она утром унесла к Ильзе. Я тогда решил, что разберусь позже. Как всегда, значит. Потом поговорю, потом спрошу, потом найду правильные слова. А сейчас опять стоял перед человеком и перебирал обходные пути, словно простая правда обязательно нуждалась в хитром чертеже.

Ладно.

— Слушай, Берта, — сказал я. — Я не столичный.

Она нахмурилась.

— Это по речи слышно.

— Тем лучше, меньше придётся объяснять. Я этих ублюдков наверху сам терпеть не могу, прямо так и скажу. Видел, как они держат провинции бумагой, видел, что делают с простым людом, когда им нужен налог, солдат или удобный виновник. Дом Цехов работает по тому же принципу: кладёт человека в огонь, закрывает заслонку и потом учит его правильно дышать. Мне нужен двор, хороший и крепкий, где можно поставить настоящее дело и стать заметным. Знаешь, зачем мне требуется, чтобы наверху услышали моё имя?

Берта впервые застыла без готового ответа. Зубило оставалось возле бедра, рука уже будто устала его держать, и всё же она не разжала пальцев.

— Двор Виго мне по нраву, — продолжил я. — Горн сложен с умом, наковальня сидит на живой скале, место под второе ремесло уже есть. Деньги у меня тоже есть. Если Виго лежит в этом доме и ещё способен выразить свою волю, я закрою весь его долг, вместе с тем, что цех успел сверху насчитать за подати и присмотр. После этого двор вернётся владельцу. Затем я куплю его у Виго за достойную цену. Сорок золотых сверх расчёта.

Берта смотрела на меня, и по её лицу медленно проходило понимание, которому она пока кажется запрещала становиться надеждой.

— Долг